«Наверное, Хазефен Муери передумал, — решил Кьюробейн Бэнки, — встречаться в таком подозрительном месте, как его ложа. Может быть, он боится, что дело провалилось и не хочет лишних подозрений, потому что неблагоразумно встречаться в общественном месте, пока результаты не известны до конца». Кьюробейн Бэнки почувствовал, что снова начинает злиться. Неужели они принимают его за «сапожника»?
А вот и сам Хазефен Муери шел ему навстречу. Все казалось более странным и странным. Где же они должны были распить бутылочку вина? В одном из общественных винных залов, находящихся внизу?
«Он стесняется показываться вместе со мной? — подумал разъяренный Кьюробейн Бэнки. — Вот в чем дело. Высокорожденные, подобные ему, не приглашают в свою ложу простого охранника. Тогда он не должен был говорить мне, что сделает это. Не должен».
Хотя Хазефен Муери был, похоже, рад его видеть. Он так широко улыбался, что можно было подумать, что свидание проходило с Нилли Аруиланой.
— Кьюробейн Бэнки! — в двадцати шагах от него окликнул Хазефен Муери. — Вот ты где! Я так рад, что мы смогли разыскать тебя в этом дурдоме!
— Храни вас Накаба, ваша милость. Вам понравились Игры?
— Это самые лучшие Игры, правда? — Теперь Хазефен Муери стоял уже рядом с ним. Слуга, провожавший Кьюробейна Бэнки, исчез подобно песчинке в шторм. Хазефен Муери поймал его руку и, доверительным образом просунув свою, шепотом спросил:
— Все нормально?
— Сделано. Никто не видел.
— Великолепно! Великолепно!
— Лучше трудно придумать, — заявил Кьюробейн Бэнки. — Если вы не возражаете, ваша милость, то теперь я хотел бы побеседовать о вознаграждении.
— Оно при мне, — сказал Хазефен Муери. Почувствовав в своем боку внезапное тепло, Кьюробейн Бэнки удивленно посмотрел на маленького человека. Лезвие вошло так быстро, чтр у Кьюробейна Бэнки не было возможности даже осознать, что происходит. Его рот наполнился кровью. Внутренности пылали. Теперь боль пронзила все тело. Хазефен Муери улыбнулся и наклонился поближе, после чего последовал еще один ошеломляющий приступ тепла и боли, более жгучей, чем прежде; затем Кьюробейн Бэнки остался один. Он пытался хвататься за перила, но стал медленно оседать на землю.
Крешу игры казались бесконечными. Вокруг восторженно ревела толпа, но ему хотелось оказаться где-то в другом месте — где угодно. Хотя он понимал, что, пока не пробегут последний забег и не метнут последний диск, нельзя было надеяться покинуть стадион. Он был вынужден сидеть здесь — усталый, вспотевший, терзаемый мыслью о предстоящей невосполнимой потере — и отчаянно пытался скрыть свою боль. Нилли Аруилана сидела рядом с ним. Она была полностью захвачена происходящим на поле, вскрикивала и издавала радостные вопли, когда решался исход каждого состязания, словно прошедшей ночью между ними не было никакого разговора. Словно она не могла понять, что ранила его в самое сердце и от этого удара он никогда не оправится.
— Папа, посмотри! — воскликнула она, вытягивая руку. — Они выводят кафалов!
Да, теперь шла подготовка к скачкам на кафалах, — это был комический номер в программе соревнований, когда каждый наездник забирался на пухленького коротконогого зверя и пытался вопреки желанию последнего заставить его двигаться вперед. Это всегда было самым любимым состязанием Нилли Аруиланы — таким глупым и абсолютно нелепым. Действительно, это была одна из его небольших шуток. Просто когда Креш добавил к первоначальному списку Игр скачки на кафалах, он находился в игривом настроении. Но остальные отнеслись к ним серьезно и полюбили эту идею, и теперь это стало одним из ключевых моментов дня.
Сам Креш всегда оставался к Играм равнодушен, даже во времена отрочества, проведенные в коконе. Иногда он принимал участие в кик-рестлинге и пещерном лазанье, но без особого энтузиазм. Он был слишком хрупким, слишком маленьким и слишком чужим для таких вещей. Ему больше нравилось проводить время с поседевшим летописцем Таггораном или время от времени разгуливать по лабиринту запретных коридоров, находившихся под основным жилым помещением.
Но все равно Игры были необходимы. Они служили развлечением; они удерживали внимание ветреных людей, и, что было самым значительным, они сосредоточивали дух на божественных делах — на поисках своего превосходства и совершенствования. Таким образом он придумал этот ежегодный фестиваль в честь Доинно. Доинно считался богом гибели и разрушения, но также и богом перемен, изменений, изобретательности и ума, богом тысячи источников энергии. Ну а создав Игры, он был вынужден торчать на них до конца, независимо от того нравились они ему или нет.
