— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о Гнезде. Опиши мне Королеву; объясни мне, что такое Гнездо-связь, Королева-любовь и тому подобные понятия. Когда ты снова вернулась в город, то обо всем этом молчала. Представляешь ли ты себе, Нилли, как мне хотелось обо всем этом узнать? Но я не мог заставить тебя сделать это. А ты даже на секунду не открывала рта. Теперь самое время. Расскажи мне обо всем. Мне это необходимо знать. Ты единственная, кто может все объяснить. И ты это сделаешь по окончании сегодняшних Игр. Я прошу тебя только об этом. До того, как вы с Кандалимоном вернетесь в Гнездо. До того, как ты покинешь меня навсегда.
Кьюробейн Бэнки старательно начищал свой шлем в маленькой комнатке рядом с Базиликой, когда появился Хазефен Муери. Вот уже несколько дней у капитана стражи было мрачное настроение. Мысли о Нилли Аруилана терзали его днем и ночью. Обнаженная и смеющаяся, она танцевала перед ним в его снах, дразнила, оставаясь вне досягаемости. Он страстно желал ее, хотя понимал, насколько это глупо. Она не могла принадлежать ему по множеству причин — эта женщина из высшего слоя знати, а он всего лишь офицером судейской стражи. У него нет никаких шансов. Но все равно желание съедало его душу. При мысли о ней он чувствовал непроходящий металлический привкус во рту и пульсирующую боль между ребер. Эти идиотские фантазии, это несчастное самоистязание! И безнадежность, абсолютная безнадежность. Порой он встречал ее на улицах, но всегда на расстоянии, при этом она так злобно смотрела на него, словно он существо, вылезшее из канализационной трубы.
— Вот ты где, — произнес Хазефен Муери, входя в комнату.
Кьюробейн Бэнки уронил шлем на стол.
— Ваша милость? — почти пролаял он, закашлявшись и моргая от удивления.
— Почему такой раздраженный взгляд в такое утро, Кьюробейн Бэнки? На тебя действует дождь? Или плохо спал?
— Очень плохо, ваша милость. Меня разбудили дурные сны, после чего я долго лежал в надежде снова заснуть; но стоило это сделать, как сны вернулись снова, не более утешительные, чем прежние.
— Тебе следовало сходить в таверну, — посоветовал Хазефен Муери, обворожительно улыбнувшись, — и принять солидную дозу, потом два-три раза с кем-нибудь переспать и снова выпить вина. И npoгулять всю ночь, не пытаясь спать. Я обнаружил, что это спасает от дурных сновидений. Когда наступает рассвет, ты вполне здоровый человек. Пройдет немало времени, прежде чем сны снова начнут терзать твою душу.
— Благодарю, ваша милость, — холодно отозвался Кьюробейн Бэнки. — Я приму во внимание ваш совет.
Он поднял шлем и принялся снова полировать его, размышляя о том, догадался ли Хазефен Муери об истинной причине его тревог. Всем было известно, как горячо относился к Нилли Аруилане сам Хазефен Муери — достаточно было только взглянуть на него, если она находилась где-нибудь поблизости, чтобы понять, — но понимал ли он, что практически каждый мужчина в городе испытывал то же самое? Не разозлится ли он, узнав, что простой капитан стражи мучается из-за нее так же, как и он? Возможно, да. «Я постараюсь сделать все возможное, чтобы скрыть это», — подумал Кьюробейн Бэнки.
— Этим утром тебя не было в храме в Час Накабы, — сказал Хазефен Муери.
— Не было, сэр. Я на дежурстве.
— До которого часа?
— До полудня, ваша милость.
— А потом?
— Думаю, что пойду посмотреть Игры.
Хазефен Муери наклонился к нему поближе и улыбнулся какой-то интимной, доверительной улыбкой, какой-то тревожащей улыбкой, которая предупреждала о чем-то необычном.
— У меня есть для тебя небольшое дело, — вкрадчивым голосом произнес он.
— Но Игры, сэр!
— Не беспокойся. После этого ты сможешь увидеть Игры. Но сначала мне будет нужна твоя помощь. Выполнишь для меня небольшое дельце, ладно? Это кое-что жизненно важное для безопасности города. А ты единственный, кому я могу это доверить.
— Ваша милость? — спросил заинтригованный Кьюробейн Банки.
— Джикский посланник, — сказал Хазефен Муери, небрежно присев на край стола капитана. — Теперь Таниане известно о его… действиях. Я имею ввиду его проповеди среди детей. Она хочет, чтобы это было остановлено как можно быстрее.
— Но каким образом, сэр? Снова посадить его под домашний арест?
— Более эффективным способом.
— Более эффект…
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
Кьюробейн Бэнки изумленно выпучил глаза:
— Я не совсем в этом уверен. Сэр, давайте напрямик. Вы хотите, чтобы я его убил?
Хазефен Муери оставался до странности спокойным.
— Вождь глубоко встревожена происходящим. Она приказала мне положить конец его пагубному влиянию на детей. Прекратить это раз и навсегда. По-моему, все предельно ясно.
— Но убить эмиссара…
— Совсем необязательно использовать это слово, ведь так?
— Но вы хотите именно этого. Ведь я прав? Прав?
— Ситуация критическая, — неумолимо продолжал Хазефен Муери. — Он создает городу огромные неприятности. Это наш долг, Кьюробейн Бэнки, и, клянусь всеми богами, мы исполним его как подобает.
Кьюробейн Бэнки кивнул. Он начинал чувствовать себя листком, который нес стремительный поток.
