— А черт его знает! — выругался он. — Никогда в жизни мне не было так страшно!
Я тихо погладил ему руку, чтобы успокоить его. Услышав наш шепот, остальные подползли к нам. Теперь мы все лежали позади пулемета, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал, что этой близостью солдаты пытаются поддержать друг друга. Так мы пролежали еще около часа, почти до самого рассвета.
Знание фронтовой жизни подсказывало мне, что это лучшее время для перехода через линию фронта. «Если уходить, то уходить надо всем сразу», — подумал я. Я крепко сжал руку пулеметчика повыше локтя.
— Жерка, — шепнул я так, чтобы слышали остальные. — Мы решили бежать к русским!
Жерка вздрогнул, но я не дал ему опомниться:
— Ты что будешь делать? Идешь с нами или останешься?
Жерка обернулся и пытливо посмотрел на товарищей. Но он не прочел на их лицах, что для них этот вопрос был неожиданностью, что никакого решения они еще не приняли. Их молчание смутило его. Увидев, как Чоча и Пынзару схватили оружие и приподнялись на одно колено, готовые броситься вперед, он тихо пробормотал:
— Пойду!..
Мы поползли цепочкой по самому дну ложбинки и начали спускаться, извиваясь среди кустарников. По-прежнему молчал передний край и у русских и у немцев. По-прежнему кругом стояла зловещая тишина. Через несколько минут мы вступили на «ничейную землю». В этой пустыне, кроме нас, ничто не двигалось и не дышало. Бесшумно, осторожно ползли мы по траве, обрызганной росою. Добравшись до долины, мы остановились передохнуть. Ныли локти, колени. Но нельзя было терять ни минуты. Небо посинело: близился рассвет…
Теперь нам предстояло подняться к русским траншеям, расположенным на гребне холма. Но едва мы успели продвинуться на несколько метров, как воздух наполнился раскатами страшного грохота. На только что оставленный нами холм, где находились румынские и немецкие позиции, обрушилась лавина огня и железа. На месте падающих снарядов вздымались ввысь мощные огненные фонтаны, их пламя рассеяло темноту. Над нами молниями сверкали тысячи снарядов, вылетавших из пушек, минометов, «катюш». Трещали пулеметы, частым светящимся дождем закрывая от нас немецкие окопы. Все ближе раздавались урчание моторов и лязг гусениц. Охваченные смертельным ужасом, мы припали всем телом к земле, не дыша, ни о чем не думая.
Услышав раскатистое «ура», мы очнулись и приподнялись. Мимо нас пронеслись одна за другой цепи советской пехоты, мчались танки с красными звездами на башнях, мощные, всесокрушающие. За ними шли все новые, бесконечные ряды советских бойцов. Шли, не обращая на нас внимания. Мы в недоумении провожали их взглядом, не понимая, что происходит. Мы чувствовали, как все пережитое нами безвозвратно уносится в бездну. А в душе, потрясенной до глубины, боролись страх и надежда…
Стемнело, а мы все шли. Ночь застигла нас на дороге, обсаженной высокими деревьями, на которых еще не распустились почки. Покинув старые позиции, мы спешили к передовой и за четырнадцать часов непрерывного марша сделали лишь несколько полагавшихся по уставу привалов. Последние километры мы едва волочили ноги, выбиваясь из сил. До села, где предстояло отдыхать, добрались все же раньше полуночи. Остановились на окраине и расположились на ночлег тут же в саду. Для отдыха нам оставалось лишь несколько часов; еще до рассвета мы должны были принять бой, сменив части, которые понесли еще большие потери, чем мы, на этом участке фронта.
Немногие охотники поспать устроились прямо на холодной земле, подложив под голову вещевые мешки или просто винтовки и укрывшись плащ-палаткой. Большая же часть солдат сгрудилась под деревьями; накинув на плечо шинели, они сидели и жадно затягивались в кулак цигарками. Весь сад сразу наполнился неясным, непрерывным гудением. Временами его нарушал приглушенный смех или краткие выкрики сквозь стиснутые зубы. А из дальнего уголка сада несмело, протяжно зазвучала нежная песня о весне, о плуге, который жаждал страдной поры, чтобы, врезавшись в землю, вновь засверкал его ржавый лемех.
Меня озадачило беспокойство солдат. Забыв о страшной усталости, я подошел к ним и стал прислушиваться к их разговору. Неторопливо вспоминали о доме и своих делах, рассказывали о женах и детях. Рядом молодой парень, расчувствовавшись от разговоров, от чего-то отмахивался руками, хохоча до слез:
— Ох, братцы!.. лучше бы замолчали, бросили бы об этом… хватит!
Тут он встал, обхватил голову руками и, охая, убежал в глубь сада.
Я заглянул в тот дальний угол, откуда раздавалась песня. На самом краю сада, где начиналось поле, прислонившись к дереву, сидел одинокий солдат. Опершись о ружье, не шевелясь, он пел свою грустную, мечтательную песню.
