— О преступная и похотливейшая потаскушка! О позор и вечное посрамление всего женского рода! Скажи, какое бешенство, какое пламя, какая похоть обуяла тебя, что ты отдалась черному псу, бессмысленному скоту или, лучше сказать, земному чудовищу, каким является та бешеная собака, которой ты дала в пищу свое нечистое и смрадное тело? И если ты находила подобающим терзать меня столько лет ради него, то не должна ли ты была по крайней мере уважать свое положение, светские почести и любовь, питаемую к тебе твоим мужем, которого ты должна была любить по заслугам, ибо он, думается мне, несомненно, является самым изящным, доблестным и совершенным рыцарем в нашем отечестве? Правда, я слишком хорошо знаю, что большинство из вас, разнузданных женщин, в тех случаях, когда дело касается похоти, не можете быть обузданы ни страхом, ни стыдом, ни совестью и не делаете никакого различия между господином и рабом, дворянином и мужиком, красавцем и уродом, только бы он мог или умел, согласно вашему несовершенному суждению, получше упражняться во взбивании шерсти. Хотя ты так настойчиво молишь подарить тебе смерть, мне кажется, что ты уже имеешь ее и напрасно так страстно ее добиваешься, ибо имя твое так очернено, обесславлено и опозорено, что ты отныне можешь поистине считаться хуже чем мертвой. Кроме того, я хочу, чтобы ты жила на свете, постоянно свидетельствуя себе самой о своем нечестивейшем злодействе, и каждый раз, когда ты увидишь меня, напоминающего о твоей гнусной прежней жизни, ты будешь снова умирать. Ныне же оставайся со своим злосчастием, ибо от твоего зараженного тела исходит такая собачья вонь, что я здесь не могу долее оставаться.
И так как был уже поздний час, то он вышел оттуда никем не замеченный и возвратился к себе домой. Дама же, не ответив ему ни одного слова, грустная и опечаленная, ушла к себе в комнату вся в слезах. Юноша заменил свой герб, который он носил во время турниров и сражений, новым — с изображением свирепого черного пса, разрывающего зубами и когтями прекрасную нагую женщину. И всякий раз, как дама видела этот герб, она чувствовала, будто холодный нож пронзает ее сердце. Такова была кара, беспрестанно мучившая и терзавшая эту злую женщину.
Чудовищность рассказанного случая вызывает во мне сомнение, следует ли более хвалить любовника, сделавшего то, что подобало сделать благородному человеку, или проклинать мошенницу-женщину, которая воспользовалась тем, чем пользуются все женщины куда хуже, когда выпадает благоприятный случай. Поэтому мы можем с уверенностью считать, что редко встречаются женщины, которые, имея удобный повод, не устремляются на любого мужчину, достоверные свидетельства чему мы получаем каждый день, и в этом мнении утверждает нас также следующая новелла, в которой рассказывается, как молодая девушка, которую я намереваюсь описать, будучи у отца единственной дочерью, захотела также быть единственной в выборе наихудшего любовника из тех, что за нею ухаживали.
Славнейшему синьору, мессеру Джулио д’Аквавива, герцогу Атри[206]
Неоднократно убеждаясь, славнейший и доблестнейший синьор, в том, что ты получал немалое удовольствие от моих грубых новелл и удостаивал их стольких похвал, я решил никоим образом не лишать тебя тех плодов, которые услаждают тебя. И, избрав в этой части в качестве мишени для моего оружия женщин, я захотел одну из новелл посвятить настоящему знатоку этого извращенного рода, с тем чтобы ты мог, добавляя к ней другие слышанные тобою истории об их злодеяниях, с пользой употребить, где тебе это понадобится, мое справедливое разоблачение женских каверз, моя же признательность тебе будет расти день ото дня.
