— Ах ты, сумасшедшая, безумная, дерзкая, злая и надменная скотина, где же теперь твои столь холеные прелести? Куда делось твое самомнение, побуждавшее тебя считать себя прекраснее всех других красавиц и думать, что в силу твоего богатства ты можешь горделиво коснуться неба своим челом? Куда делись толпы замученных тобою поклонников, над которыми ты беспрестанно издевалась, питая их безумные надежды? Где же та глупая самонадеянность, с которой ты добивалась брака со мною? Какое тело ты хотела предоставить мне для наслаждения? Не то ли, которое ты дала в качестве достойной пищи черному ворону, смрадному рабу, свирепому цепному псу, одетому в такое мерзкое тряпье и увешанному цепями? А я-то, как тебе должно быть известно, употреблял все свое умение на то, чтобы наряжаться в роскошное платье и душиться тонкими духами только для того, чтобы придать себе вид, который мог бы тебе понравиться! И так как ни одно из этих средств не помогало, я прибегнул к этому мерзейшему рабскому одеянию, в котором ты меня увидела, предварительно удостоверившись в нем при помощи свечи; лишь недавно я достоверно узнал, что тебе так сильно нравится это одеяние, в котором я с великим усердием, как ты сама убедилась, обрабатывал эфиопское поле. Я не сомневаюсь, что ты уже по голосу узнала во мне того, кого столько лет дурачила и питала ветром, прикрываясь своей обольстительной наружностью. И жалко мне только то, что, обманув тебя под этим рабским одеянием, я, можно сказать, в сто тысяч раз облагородил тебя, хотя ты и будешь приписывать это своей злой судьбе, ибо я скорее дам себя четвертовать, чем удостою тебя впредь своих объятий. Не думай также, что я позволю тебе и далее изливать свое сладострастное бешенство на твоего дорогого мавра; так как он освободил меня из твоих коварных сетей, я в награду за такое великое оказанное мне благодеяние избавлю его от рабства, в котором он находится у твоего отца. А если ты предполагаешь и впредь преследовать и томить голодом стольких достойных юношей, как ты это делала до сих пор, или если ты намерена издеваться над новыми, так знай, что это тебе не удастся, потому что я доведу до сведения всего нашего города твое отвратительное злодейство и, покрыв тебя вечным позором, сделаю притчей во языцех всего народа. Я никогда бы, пожалуй, не насытился, браня тебя за твое мерзкое и преступное злодейство; но эти тряпки, надетые на мне и покрывающие эту кровать, которые казались тебе доселе столь милыми, благоуханными и нежными, на самом деле так сильно воняют, что заставляют меня бежать отсюда. Поэтому скорее убирайся отсюда, позови своего достойного любовника, который сидит в хлеву, и выведи меня осторожно из этой мрачной темницы, так как я не в силах оставаться в ней долее.
Огорченная и униженная, Джеронима, которая отлично узнала его с первых слов, охотно лишила бы себя жизни, если бы у нее под рукой случился нож. Пока он говорил, она, не отвечая ни слова, не переставала горько плакать. Наконец она поднялась с кровати, чтобы исполнить его желание, тихонько позвала мавра и выпустила их обоих из дома, как этого желал юноша, после чего, закрыв дверь, возвратилась в свою комнату, огорченная до смерти и проливая столь обильные потоки слез, что, кажется, целый родник мог бы иссякнуть. Несколько дней под разными предлогами просидела она безвыходно в своей комнате, а затем умерла, с горя или от яда — неизвестно. Благородный же юноша, разгласив это происшествие и сильно радуясь постигшей девушку каре и смерти, выкупил мавра и отпустил его на свободу; сам же, тоже оставшись свободным и не связанным любовью, долго жил, наслаждаясь своей цветущей молодостью.
