И, взяв ножик, он ловко вынул камень из оправы, а отодрав фольгу, показал монаху прозрачнейший хрусталь, который в солнечных лучах загорелся, как огонь. Монаху, узревшему обман, показалось, что небо обрушилось ему на голову и земля уходит из-под ног; в дикой ярости и безмерном отчаянии он схватился за голову и стал раздирать себе лицо старческими ногтями. Кум, дивясь этому, спросил:
— Что с вами, кум?
— Увы, сын мой! — отвечал монах. — Смерть моя! Ведь я заплатил за него пятьсот золотых флоринов; но, ради бога, проводите меня до собора святого Петра, где находится один разбойник, испанский меняла, посоветовавший мне купить этот камень как настоящий. Конечно, он сговорился с продавцом.
Кум потешался над всем этим, но все же захотел услужить монаху, и, сев на лошадей, они весь день искали прошлогоднего снега; не найдя же его, благочестивый брат вернулся домой скорбный и печальный. Там он слег и, плача, ударяя себя в грудь и колотясь головой об стену, вызвал этим у себя такую горячку, что, не вспомнив даже о святых таинствах, в скором времени распростился с этой жизнью. Таким образом, те большие богатства, которые он приобрел от продажи небесного отечества, стали для него (и поделом!) причиной вечного оттуда изгнания, и в последний свой путь он не мог захватить даже столько, чтобы ему хватило заплатить великому перевозчику Харону за переправу на противоположный берег в город Дите[111]. От подобной переправы избави, господи, меня и всех верных христиан! Аминь.
Так многочисленны скрытые издевательства и коварные обманы, к которым прибегают монахи в их сношениях с несчастными мирянами, что не приходится удивляться, если и сами они в свой черед попадают впросак благодаря ухищрениям ловких людей; а так как они не привыкли, чтобы их обманывали, и самонадеянно полагают, что никто не сумеет их провести, то, когда кому-нибудь из непосвященных мирян удается их надуть, они приходят в отчаяние, приводящее их к смерти, как это изображено в предыдущей новелле. Но, твердо решив впредь не писать более об этом зловредном и гнусном отродье, хотя написанного мною о нем далеко еще не достаточно, я, чтобы раздосадовать их еще больше, на будущее время налагаю сам на себя запрет молчания, оставляя нераскрытыми бесчисленные их тайны, которые известны только очень немногим мирянам. Я не дам себя увлечь, сколько бы ни тянуло меня мое перо, и не буду рассказывать о дикой, смертельной вражде и о гнуснейшей зависти, которые наблюдаются не только между различными орденами, но и в пределах какого-нибудь одного монастыря, очень похожие на распри между придворными великих государей; но что еще хуже, так это то, что они вовлекают неразумных мирян в свои раздоры, так что те и дома и на улице публично о том спорят, становясь на сторону то францисканцев, то доминиканцев. Умолчу также о тысяче других глупостей. Однако, оставив их в покое и предоставив им без помехи владеть тем, чем они пользовались в течение стольких столетий, продолжим наше приятное путешествие, направившись в другие края; а кто пожелает и впредь продолжать с ними водиться, пусть делают это на свой страх и ответственность.
