И, покинув Лодовико, монах отправился туда, где с большим нетерпением поджидал его Диэго. Последний, завидев брата Антонио, приветствовал его, как полагается, а монах, ответив на приветствие, отвел феррарца в сторону и, показав тайком свою великую драгоценность, попросил его, ради любви к нему, сказать, сколько она на самом деле стоит. Посмотрев на камень, Диэго сначала выказал изумление, а затем с улыбкой сказал:
— Мессер, вам угодно надо мной смеяться? Ведь это карбункул самого папы!
Монах радостно ответил:
— Не заботьтесь о том, кому он принадлежит; скажите мне одно: сколько, по-вашему, стоит этот камень?
Феррарец, продолжая улыбаться, сказал:
— Да зачем это? Вы и сами знаете это лучше меня. Но, должно быть, вы хотите испытать мои познания, и потому, раз вам этого хочется, извольте, я скажу: только один папа или Венецианская республика могли бы его купить за настоящую цену[109].
На это монах ответил:
— Если ты дорожишь своей душой, скажи мне по правде, какая ему цена.
— Увы! — сказал Диэго. — Хотя нынче драгоценные камни и очень упали в цене, я при всей моей бедности предпочел бы этот карбункул тридцати тысячам дукатов.
И, снова посмотрев на камень, он поцеловал его и прибавил:
— Да будет благословен край, произведший тебя!
Затем, отдавая камень монаху, он спросил его:
— Скажите по правде, ведь он принадлежит папе?
— Да, конечно, — ответил монах, — однако нельзя его никому показывать, так как его святейшество желает, чтобы камень увидели только на его митре, и я иду для того, чтобы его туда вставили.
С этими словами монах распрощался с менялой, с радостью в душе вернулся к Лодовико и сказал ему:
— Сын мой, камень очень хорош, но все же не такого высокого качества, как ты думал; я все-таки куплю его, чтобы вставить в одно из распятий нашей церкви. Сколько бы ты желал получить за него?
Тот ответил:
— Не говорите так, ибо я хорошо знаю, что это за вещь; и если бы я мог сохранить ее при себе, не подвергая свою жизнь опасности, то, конечно, я бы крайне разбогател; но я предпочитаю спокойно отделаться от нее здесь, чем продавать ее где-нибудь в другом месте, подвергая себя опасности; и для того чтобы вы мне помогли в моей нужде, я отдаюсь в ваши руки; поступите же так, как велит бог и ваша совесть, раз уже вы предназначаете этот камень для вашей церкви.
Монах сказал ему:
— Будь благословен, сын мой! Но, принимая во внимание, что мы, бедные монахи, не имеем других доходов, кроме милостыни, получаемой от благочестивых людей, да и ты тоже беден, мы не должны обижать друг друга; и чтобы показать тебе пример, я дам тебе сейчас двести дукатов, и, когда тебе случится затем снова быть здесь, я приобщу тебя к милостям божьим, посланным нам за это время.
Лодовико снова заплакал и сказал:
— Мессер, вы человек божий, а не стыдитесь назначать такую ничтожную цену! Да не допустит бог, чтобы я дал такой промах!
На это монах ответил:
— Не волнуйся, милый человек, и не плачь без нужды; скажи мне, сколько бы ты хотел получить?
— Сколько бы я хотел? — сказал Лодовико. — Я полагаю, что сделаю большее пожертвование для вашей церкви, чем те, кто ее основали, заложив первый ее камень, если продам вам эту драгоценность за тысячу дукатов.
Брат Антонио, в котором боролись злейшая скупость и желание получить редкостную драгоценность, начал подтягивать парус вверх, в то время как Лодовико тянул свой конец вниз, пока наконец после долгого спора они не сошлись на середине, то есть на пяти сотнях дукатов. И, направившись вместе в собор святого Марка[110], они вошли в келью. Здесь, спрятав рубин в свою шкатулку, монах отсчитал Лодовико пятьсот дукатов чистым золотом; тот, получив деньги и зашив их с помощью монаха в свое платье, распростился с ним и, напутствуемый его благословением, быстрее ветра направился к собору святого Петра. Там он дал знак поджидавшему его с тревогой товарищу, и немного погодя они сошлись в условленном месте, а затем распустили по ветру паруса — и лови их, брат Антонио, где знаешь! Монах, крайне довольный своей покупкой и полагавший, что он стал богачом, задумал при посредстве одного ювелира, своего друга и кума, перепродать драгоценный камень самому господу богу; позвав ювелира к себе и с большими предосторожностями показав ему редчайший камень, он спросил его:
— Что скажете, кум? Неплохое приобретение для монаха?
Кум, посмотрев на камень, рассмеялся; увидев это, монах, продолжая улыбаться, спросил, над чем тот смеется, на что кум ответил:
— Я смеюсь над нескончаемыми и разнообразными плутнями, к которым прибегают мошенники, чтобы надувать неосторожных людей; могу вам поручиться, что мало кто признал бы этот камень поддельным.
— Как так? — вскричал монах. — Разве он не настоящий? Какая ему цена? Рассмотрите его как следует, ради бога!
Но кум ответил:
— Я его уже хорошо рассмотрел и уверяю вас, что эта вещь стоит ровно столько, сколько стоит золото оправы; а цена ему — меньше десяти дукатов; а чтобы вы сами могли судить, я покажу вам, в чем дело.
