Хотя, прекраснейший государь, многие поэты описывают ревность как любовную страсть, возбуждаемую нежным, сладостным и всеохватным пламенем любви, однако, из-за плачевных результатов, которые она постоянно, как мы видим, приносит, болезнь эту почитают непереносимым мучением, сопровождаемым величайшими страданиями души и тела; поэтому-то столь тверды и терпки на вкус плоды, которые приносит это ядовитое растение, а его горечь столь резка и сильна, что никогда бы не нашелся или нашелся бы очень редко такой человек, пораженный этим недугом, который бы считал, что ему удалось избежать буйных водоворотов Харибды и не погибнуть в клокочущем зеве Сциллы. Поэтому в следующей новелле ты услышишь о новом виде ревности и о странной предусмотрительности одного безумного ревнивца, который, полагая, что его жене следует остерегаться не только ухаживаний любовников, но и попросту того, чтобы кто-либо увидел ее в женском наряде, сам стал причиной того, что однажды, почти на его глазах, плотски познал ее один рыцарь.
Переходя к предмету обещанного повествования, скажу, что во времена славнейшего моего государя, герцога Филиппо-Мария Висконти[114], проживал в Милане изящный и благородный рыцарь по имени мессер Амброзио дель Андриани, молодой, богатый, красивый и в приличиях изощренный. Вследствие возвышенности своего благородного ума он пожелал увидеть порядки и деяния христианских князей и посетил многие страны в пределах и за пределами Италии. Услышав наконец о пышной и великолепной жизни, которая установилась в Неаполе благодаря вечной памяти деду твоему королю Альфонсу, молодой рыцарь решил удовлетворить свое желание и посмотреть на нее; и потому, положив в кошелек тысячу флоринов и обзаведясь лошадьми, слугами и приличными его званию одеждами, он отправился в Неаполь. Осмотрев различные части города, достойные своей славы, а также поразительные его окрестности, рыцарь решил про себя, что действительность ни в чем не опровергла дошедшей до него молвы. По этой причине, а также ради приведшей его сюда цели он решил, не торопясь и наслаждаясь, остаться в Неаполе, пока хватит ему взятых с собой денег. Он близко сошелся с несколькими благородными капуанцами, и те водили его по празднествам, по церквам и турнирам, где женщины собирались толпами. Присмотревшись к ним, наш рыцарь заметил однажды своим друзьям, что неаполитанские женщины, по его мнению, более обладают женской грацией и прелестью, чем телесной красотой.
При этом разговоре присутствовал один из его самых близких друзей, юноша по имени Томмазо Караччоло, который, подтвердив правильность этого замечания, прибавил однако:
— Если бы судьба позволила тебе увидать одну молодую женщину из Нолы[115], жену сапожника Джоанни Торнезе, то не сомневаюсь, что, подобно всем другим, ты все же признал бы ее самой красивой женщиной из виденных тобою в Италии. Но это представляется мне почти невозможным, так как муж держит ее взаперти. И поступает он так по причине своей неслыханной ревности, а также потому, что опасается синьора герцога Калабрийского[116], который, якобы прослышав о такой красоте, хочет испытать ее на деле; вот почему никому, даже из самых близких, никогда не случается не только видеть ее, но даже помышлять об этом; и если правда то, что утверждала одна из ее соседок, находящаяся у меня в услужении (не знаю, верить ли этому), то вы услышите нечто необычайное. Чтобы не оставлять жену одну дома, Джоанни всюду, куда только сам идет, берет ее с собой переодетою мужчиной; таким образом он избегает подозрений и живет в свое удовольствие, как никто из нашего народа. Но если ты хочешь, пойдем туда и попытаемся ее увидеть.
И, не тратя лишних слов, они сразу же направились к лавке сапожника; подойдя к ней, Томмазо сказал:
— Хозяин, нет ли у вас пары хороших сапог для мессера Амброзио?
На это тот отвечал:
— Конечно, есть для вашей милости.
И, пригласив рыцаря войти и усадив его, он стал примерять ему сапоги. Томмазо же, желая выиграть время, обратился к ним и сказал:
— Ну а я зайду здесь поблизости по одному делу, пока вы будете выбирать сапоги.
