Новеллино полностью

Я же должен ясно и открыто заявить, что всюду, где я изображал поведение монахов, — будь то в десяти предыдущих новеллах или в каком-либо другом месте — я делал это без всякого намерения чернить тех из них, которые неукоснительно исполняют достойные и святые правила; хотя такие монахи встречаются редко и потому судить о них трудно, тем не менее они — несомненные светочи и устои нашей христианской веры. И человек, здраво рассуждающий, не должен особенно удивляться тому, что среди несметной толпы монахов есть бесчисленное множество порочных негодяев: ведь и сонмы ангелов всемогущий и великий бог сотворил добрыми и совершенными, однако же среди лучших из них нашлось немало злых, которые и были низвергнуты божественным правосудием с неба в самые глубины бездны; и то же самое относится к Христу, истинному спасителю нашему, принявшему человеческую плоть во искупление грехов наших прародителей, ибо и в малом избранном им стаде нашелся бессовестный Иуда, продавший его коварным иудеям. Однако ни грех ангелов, ни грех Иуды не могли никоим образом запятнать добродетель устоявших. Отсюда мы должны заключить, что безмерные пороки плохих монахов не могут очернить добродетель и совершенство добрых и вмениться им в вину; скорее наоборот: чем более тяжки преступления злых, тем более ярким светом будет отмечена непорочность добрых; и подобно тому, как рядом с черным вороном белоснежный голубь становится еще белее, точно так же и возмутительные поступки и явное поругание вечного бога, чинимое этим зловредным отродьем, лишь являются постоянным утверждением славной жизни добродетельных; но так как трудно, пожалуй, с уверенностью отличить ныне добрых от злых, ибо последние, как было о том сказано, превратившись из пастыря в волка, кутаются в шкуры кротких агнцев, то я, прежде чем закончить свои обличения, замечу еще, что для тех, кто хочет жить, не подвергая себя соблазну и позору, было бы удобнее и полезнее, если бы их духовные начальники, которые лучше всего знают свою же монету, выбили на них какое-нибудь новое и особенное клеймо и чтобы всякий, как при первом взгляде на отмеченных знаком евреев, мог обнаружить обман. Но так как такое предложение нужно внести на рассмотрение главных монашеских капитулов, а я занят другими делами, то оставлю уж мир таким, каким его нашел. И, положив радостный конец этой первой части, с помощью творца и к удовольствию слушателей перейду ко второй.

Здесь кончается первая часть и начинается, в добрый час, вторая часть Новеллино, содержащая десять других новелл, в которых повествуется о зле и позоре, причиняемых ревностью, и о других забавных случаях, никому не обидных, как это будет видно ниже.

После того, как не без телесного утомления и немалого духовного напряжения я вывел свою ладью из бушующих морей и избавился от яростных ветров, веявших в этих отвратительных и ужасных повествованиях, с божьей помощью достигнув желанной гавани спасения, в которой дал отдых усталым костям и изнуренным членам своим; после того, как я починил разорванный парус мой и наладил прочие морские снасти, видя, что погода переменилась и утихшее море предлагает мне вместе со свежим и ласковым зефиром спокойные борозды своих волн и что сверх того все планеты и ясное небо дружественны и благосклонны ко мне, я решил и полагаю отныне своим долгом, распустив среди этого благодатного покоя паруса, направить свою ладью в иные, веселые и отрадные края и, прибыв в милую и приятную страну, развеселить слушателей, чтобы иными забавными и любезными рассказами заслужить их благодарность. Памятуя о них и первым делом о моей ясной Звезде[112], с помощью которой я надеюсь достроить свое здание, я расскажу десять новых новелл, которые составят вторую часть моего Новеллино. В них будет рассказано несколько забавных случаев, никому не обидных. Мешая старое с новым, я буду соединять их в должном порядке. И прежде всего, не без причины, я начну с рассказа о гнусном недуге ревности и ее вредоносном действии, как это изображается в следующей веселой новелле, посвященной мною дону Федериго Арагонскому[113].