Мессер Бертрамо, который с самого нежного возраста был приучен к благородству и великодушию, услышав, что муж дамы своими чрезмерными похвалами и любовью к нему доставил ему благосклонность собственной жены, был этим тронут, как истинный добрый рыцарь, и сказал самому себе: «Эх, мессер Бертрамо, неужели ты окажешься столь дурным рыцарем и совершишь такой низкий поступок, сойдясь с этой дамой, обладания которой ты столько лет добивался? Положим, что это — лучшая и ценнейшая вещь, какую она тебе может подарить; однако твоя испытанная доблесть уже не будет более так восхваляться. Ведь благородство обычно проявляется не в малозначащих вещах, а в крупных, в особенности если они тебе самому неприятны. В течение своей жизни ты не встречал человека, который превзошел бы тебя в любезности и великодушии; где же ты найдешь более удобный случай проявить свою безупречную добродетель, чем ныне, когда, держа вполне в своей власти эту женщину, с которой ты надеялся долго наслаждаться любовью, ты добровольно откажешься от долгожданного блаженства, победив себя самого разумом и добродетелью? И кроме того, даже если бы ее муж был твоим смертельным врагом и постоянно стремился запятнать твое доброе имя и славу, мог ли бы ты избрать худшую и отвратительнейшую месть, чем опозорить его навеки. Разумно ли и прилично ли поступать с друзьями, как с врагами? А что он подлинный друг тебе, видно не только из твоего прежнего опыта, но также из ее собственных слов, ибо только любовь, которую питает к тебе ее муж, побудила ее подарить тебе свою любовь. Если ты ее примешь, то чем отплатишь ты ее мужу за его доброе расположение и горячие похвалы тебе в твое отсутствие, возможные только со стороны истинного друга? Да не допустит бог, чтобы рыцарь д’Аквино когда-либо опустился до такой низости!»
И так, не помня более ни о своей любви, ни о красоте дамы, Бертрамо сказал, обратившись к ней:
— Дорогая мадонна, избави меня боже, чтобы любовь. которую питает ко мне твой доблестный муж, его чрезмерные похвалы и столько других вещей, сказанных и сделанных им для меня, получили такую плохую награду и чтобы я каким-либо поступком посягнул на самое дорогое, что он имеет, и стал виновником его позора. Напротив того, отныне я навсегда отдам ему всего себя со всеми теми правами, которые даются родному брату или вернейшему другу. Ты же будешь мне сестрой, и я посвящу всего себя, со всем своим имуществом и физическими силами, охране твоей чести и твоего доброго имени.
И, развязав платок, он вынул из него несколько драгоценностей, которые принес ей в подарок, и бросил ей на колени со словами:
— Носи их во имя моей любви и, помня о моем сегодняшнем поступке, постарайся впредь быть более верной своему мужу, чем была доселе.
Затем, нежно поцеловав ее в лоб и горячо поблагодарив за то, что она так любезно пришла к нему, он удалился. Вы легко можете себе представить, как дама была смущена и пристыжена. Однако, по врожденной женщинам алчности, она схватила драгоценные камни и, прижимая их к себе, вернулась домой. Происшествие это вскоре стало известно и снискало мессеру Бертрамо похвалы за его воинские доблести, смелость, благоразумие и осторожность, а также — за благородство, великодушие и прочие добродетели, которыми он превзошел всех рыцарей, живших в его время как в Италии, так и за ее пределами.
Поскольку вряд ли возможно восхвалять описанную добродетельность мессера Бертрамо, проявленную им по отношению к его другу, столь же высоко, сколь того требуют его заслуги, то я предоставляю судить о ней тем, кто пылко любил и продолжает и сейчас любить, потому что каждый, думая о себе, воздаст ему те достойные его хвалы, которые я прерываю, будучи не в состоянии справиться с ними. Однако, вспоминая о замечательном совете его друга и о том, какими он представил в своем рассказе свойства, природу и обычаи женщин, я, желая подтвердить его суждение, изображу в следующей новелле, что сотворила одна мерзкая мошенница, чтобы удовлетворить отчасти свою безудержную похотливость, о чем читающие и слушающие узнают с немалым изумлением.
Великолепному синьору Галеаццо Сансеверино[194]
