– Головастики, – говорит Джордж. – Рыбы. Вода.
– Супер, Джордж! – говорит Макси.
– Ты их видишь? – спрашивает Билли.
Джордж издаёт звук – тонкий и мелодичный, точно птичий. Он оборачивается, глядит на меня. Я подхожу ближе, и вот мы рядом – голова к голове. Я смотрю вниз. И он тоже – наклоняясь всё ниже, всё ближе к воде. Там снуют головастики – чёрные точечки новой жизни.
Джордж опускает в воду пальцы, затем всю ладонь и зачерпывает пригоршню воды вместе с парой-тройкой головастиков. Потом он наклоняет ладонь, и головастики падают обратно в пруд. Круги идут по воде, всё слабее, слабее. И вот поверхность снова зеркальна. Джордж смотрит вниз, потом на меня, потом снова на воду.
– Дан-ни, – говорит он.
И я наконец понимаю!
Там наши лица. Наши отражения глядят оттуда на нас.
– Да, Джордж, – говорю я тихонько. – Это я.
Я глубоко вздыхаю.
– И ты, Джордж.
Он снова опускает пальцы в воду. Отражения корёжатся, дробятся. Снова и снова. Он наклоняется, пока не касается поверхности воды кончиком носа. Потом он выпрямляется, и прямо над ним проносятся ласточки. Он крутит головой – следит взглядом за птицами. Протягивает к ним руки. Откидывает голову назад. Птицы снова и снова пикируют, проносятся совсем рядом. Джордж зовёт их по-птичьи – писком и гортанным криком.
На нас он не смотрит. И продолжает не то петь, не то говорить по-птичьи. Мне внезапно становится страшно.
– Может, выключить его на время? – шепчет Макси.
– Да, – говорит Билли. – Похоже, он не справляется.
– Наверно, мы его перегрузили, – говорит Луиза.
– Может, его вообще нельзя было сюда приводить? – говорю я и окликаю: – Джордж! Эй, Джордж!
Он вдруг широко раскидывает руки. Обращает лицо к огромному синему небу, к птицам, к облакам, к солнцу. Чуть покачивается, делает шаг вперёд, поворачивается, машет руками, будто крыльями. Его песня вдруг становится ясной и чистой. Да-да, это пение птицы! Удивительные, прекрасные звуки! И он танцует – словно летит, словно парит, как птица. Дикая, изящная птица, чья стихия – воздух.
Танец и песня не то исходят из самых глубин его естества, не то льются в него с неба, из земли, из воды, от зверей и птиц.
А мы сидим и пялимся на этого мальчика, сделанного из металла, пластика, проводов, переключателей, микросхем и всякого технического волшебства. Мальчика, который внезапно вырвался на вольную волю, из которого бьёт ключом безумное счастье.
Мы встаём. Мы танцуем и поём в лесу вместе с Джорджем.
Потом он в изнеможении падает на землю. А за ним и все мы.
Время, конечно, идёт, но вроде как стоит на месте.
И мы не знаем, долго ли мы лежим тут, на солнцепёке, возле пруда с лилиями.
Наконец я трогаю Джорджа за плечо. Он смотрит мне прямо в глаза.
– Я… – произносит он.
– Да, Джордж? Что?
– Я…
– Что «я», Джордж?
Джордж не умеет ответить и уходит, будто что-то толкает его прочь от пруда. И от нас.
Он идёт по узкой тропинке, ведущей в город, к старой вишне. Он не оглядывается. Мы вскакиваем, хватаем вещи и торопимся следом.
Странно… В такие ясные, погожие дни здесь всегда много детей. Но сегодня – никого. Детские голоса доносятся из города, из других частей леса, но рядом – никого.
Джордж шагает по еле заметной тропинке. С обеих сторон теснятся кусты, подлесок под ними густой и буйный, зелень выплёскивается на тропу – весна быстро набирает силу. Джордж шагает, топча траву и молодые побеги. Я спешу за ним: надо его как-то задержать. Ведь в городе Джорджа тут же заметят. Узнают. И заберут.
Только… Я словно его боюсь. Или не боюсь? Но мне точно не по себе.
И кажется, что – если я попытаюсь его остановить – будет только хуже. Надо просто шагать рядом. Такое чувство, будто я его направляю и охраняю, хотя на самом деле я топаю следом.
Тропинка выводит нас к опушке, где деревья постепенно уступают место заборам и садам. Вот начинаются дома – одни кирпичные, другие из блёклого ракушечника, а вот и наша вишня – посреди истоптанной лужайки, – и скамейка под вишней, и розово-белые цветы, облепившие ещё безлистные ветви. Цветы словно сами светятся на предвечернем солнце.
Дети тут есть, но они как раз уходят, пиная футбольный мяч. И не оглядываются. Мимо проезжают машины, но ни одна не тормозит.
Джордж идёт через лужайку к вишне, а я останавливаюсь и смотрю ему вслед. Он подходит к дереву, прислоняется к нему, обнимает ствол. Джордж мокрый и грязный. Обычный мальчишка, который провёл весь день в лесу. Он оборачивается, будто поджидает меня. Я подхожу ближе, а он наклоняет голову и вглядывается в моё лицо, будто впервые видит и очень хочет рассмотреть.
– Я… – произносит он.
Я молчу.
– Я Джордж, – говорит он. – Я Джордж.
