– Люблю, когда меня уважают, – растрогался Фисенко. – Как с Борисом выставишь Семеныча на коньяк – смело зови, приду.
В соседней комнате летали искры и пахло жареным железом. Юрий Зеленцов наваривал на кровати «второй этаж». Ему помогали Игорь Сирота и Валерий Фисенко. Вся эта троица, молодые горные инженеры, прибыли на станцию позавчера; год они отзимовали в Мирном и теперь на месяц с небольшим стали восточниками. Именно им предстояло «потрогать Антарктиду за вымя» – смонтировать буровую установку в углубиться в недра ледового материка. Старший группы – Фисенко, известный всей экспедиции балагур и великолепный работяга; будучи одним из создателей буровой установки, он последние три года почти непрерывно разъезжал по разным полярным областям, усовершенствуя свое техническое дитя и очень скучая по другому, тоже трехлетнему ребенку, которого в честь деда назвали Филипок и которого за всю его жизнь папа видел лишь несколько месяцев. В Мирном установка работала безотказно, и теперь Валерий горел желанием испытать ее на Востоке. С понятным чувством ждали этого Нарцисс Иринархович Барков, руководитель темы, и его отряд – инженеры Никита Бобин, Геннадий Степанов и Георгий Соловьев; по плану они должны были за год углубиться в лед на полкилометра и привезти в Ленинград добытый керн. Времени для монтажа установки оставалось в обрез, и Барков был вне себя от нетерпения: всячески ухаживал за буровиками, оберегал их сон и намекал, что пора приниматься за дело.
– Какое дело? – удивлялся Фисенко, облизывая синие пересохшие губы.
– Что я сюда, товарищи дорогие, работать приехал?
Вот и сейчас Нарцисс Иринархович с немым упреком смотрел на буровиков, которые по просьбе Семеныча отказались от положенного гипоксированным элементам трехдневного инкубационного периода и занялись сварочными операциями.
– Но ведь это стрельба из пушек по воробьям! – негодовал Барков. – Разве можно уникальным специалистам тратить время на такую чепуху?
– Это все Сирота, с его аристократическими замашками, – пояснял Фисенко. – Спать на полу, видите ли, ему не нравится. Кровать требует с пружинным матрасом и шишечками.
Дав буровикам несколько бесценных советов по повышению качества сварочных работ, я зашел в радиорубку покормить рыбок. Они мирно плавали в аквариуме, не имея представления о том, что являются самыми южными гуппиями в мире. В старой смене за рыбками ухаживал, кажется, Дима Марцинюк, теперь заботиться о них будет Гера Флоридов. Зашел я, как оказалось, не зря – Гера с ухмылкой вручил мне радиограмму, в которой сын сообщал о том, что получил паспорт, и заканчивал угрожающим намеком: «Приезжай скорее, а то женюсь». Это на меня продолжалась атака, начатая женой: узнав, что я решил не возвращаться на «Визе», она прислала радиограмму, выдержанную в духе лозунгов гражданской воины: «Даешь шестимесячную программу за три!» Бесполезно, мои дорогие шантажисты, «Визе» уже ушел! Ничего нам с вами не остается, как поскучать друг по другу до конца мая.
Написав на розовом бланке оптимистический ответ, я решил подышать свежим воздухом и пошел в медпункт одеваться.
Здесь происходили драматические события. С искаженным от ужаса лицом доктор взирал на груду деталей, которые еще час назад были электрокардиографом, а слегка озадаченный Тимур с ненужным в данной ситуации энтузиазмом цокал языком и восклицал:
– Ай, ай, ай, какая беда, подумаешь! И не такие машины чинил. Будет тебе аппарат как новенький.
– Когда будет? – сверкая черными глазами, грозно уточнял Валера. – Когда?
– Когда, когда… – ворчал Тимур, порываясь уйти. – Есть другие, более важные дела.
– Нет уж, голубчик, пока не соберешь – не выпущу!
– Как так «не выпущу»? Что я, нанялся тебе чинить эту рухлядь?
Я потихоньку оделся и выскользнул из медпункта. Над домиком геохимиков вился уютный деревенский дымок. Казалось, вот-вот замычит корова, откроется дверь и выйдет женщина с эмалированным ведром в руке. Даже сердце екнуло от такой домашней мысли. Увы, молоко нам долго еще суждено видеть в состоянии сгущенки, а женщин – только на киноэкране. …Ба, дверная ручка! Бутафория? Нет, держится. Ну и ну, как они ухитрились ее прибить, ведь на двери живого места не осталось.
– Спасибо, нам помогать не надо, мы уже все сделали! – испуганно взвился Терехов, едва я переступил порог.
– Как все? – возразил я, делая вид, что беру молоток. – А полку кто приколотит?
– Я сам!!
– Тогда, может, плинтуса прибить? Десять лет будут держаться!
– Ну чего корчитесь? – прикрикнул Терехов на Гену и Алика. – Он же нам домик развалит! Не дам! Положите молоток на место!
– Хотите чаю? – в изнеможении пролепетал Алик. – Князь, кружку для гостя!
«Князь», он же Гена Арнаутов, налил в кружку крепчайшего чая, и я присел к столу. Спрятав молоток, Иван Васильевич успокоился и присел тоже. Вот уже несколько дней друзья любовно отделывали лабораторию: соорудили стеллажи и полки, разместили на них аппаратуру и украсили стены произведениями искусства, вырезанными из иллюстрированных журналов.
