Промедли Медведев последовать этому совету, и вряд ли что-либо спасло бы его от гибели. К счастью, он без лишних размышлений покинул трактор, который в ту же секунду стремительно ушел в море. Под давлением смерзшегося снега выдавило палец из прицепного устройства, сани отцепились, но остались на льду.
– Романов, – рассказал мне потом его коллега океанолог Дима Шахвердов, – в этот день был именинником. После того как мы поздравили его со вторым рождением, он поведал нам занятную историю. Оказывается, несколько месяцев назад он докладывал на секции свою диссертацию о проходимости судна в условиях Антарктиды. В этой работе он использовал материалы всех предыдущих походов «Оби», рассчитал массу формул и дал свои рекомендации. Его, как положено, засыпали вопросами, среди которых был такой: «А какова проходимость санно-гусеничных поездов по припайному льду?»
Диссертант ответил, что это не совсем его тема, но он надеется в конце года разобраться в ней непосредственно на месте.
Разобрался, да еще как!
На этом злоключения Романова не кончились. Он еще дважды проваливался под лед на припае, но не на тракторе, а собственной персоной.
– Богатый собрал материал! – смеялись товарищи. – На докторскую!
Все хорошо, что хорошо кончается.
Не только в Мирном – на Молодежной и на других станциях припайный лед не менее коварен, море и там безмолвный свидетель драм, происшедших во время разгрузки кораблей…
Хорошо в Мирном! Повсюду тает снег, в домах сыро, ничего не стоит окунуться в лужу, но вспоминаешь про Восток – и тебя охватывает тихое блаженство. Мне даже дико слышать, что некоторые миряне поругивают свой земной рай, где можно дышать сколько влезет, греться на солнышке и при желании погладить собаку.
В первые дни я сильно скучал по Востоку. Понимаю, что сам себе противоречу, но разве вся прелесть жизни не в том, чтобы время от времени отбрасывать логику? На Востоке страдало тело, но ликовала и пела душа. Человек в Антарктиде – это звучит гордо, но человек на станции Восток – это гордость, помноженная на сознание исключительности своего положения. На Востоке я оставил друзей, два смонтированных при моем участии домика, которые по последним сведениям еще не развалились, и новую дизельную электростанцию, две стены которой я соединил так лихо, что при их перестройке мое имя упоминалось чаще, чем мне того хотелось. Да, еще на Востоке я оставил свой фотоаппарат и захватил чужой – обстоятельство, сыгравшее злую шутку с инженером-механиком Геннадием Басовым. На острове Фулмара Гена сделал мне на редкость опрометчивое предложение: он будет снимать меня своим аппаратом, а я его – своим. В результате мир получил десяток отличных фотографий, на которых я общаюсь с пингвинами, и ни одной, на которой была бы запечатлена мужественная и атлетическая фигура шагающего по Фулмару Васева: я снимал его на уже отснятую пленку.
Восток, однако, это яркий, но безвозвратно отлетевший сон, на Востоке мне больше не бывать: летчики и так яростно спорят из-за каждого килограмма груза, и вряд ли Василий Сидоров пожертвует ради меня вторым мешком картошки…
Обуреваемый этими мыслями, я бесцельно шатался по Мирному. На пороге кают-компании спал Волосан, та самая собака, которую можно погладить. Я с наслаждением погрузил пальцы в его густую шерсть. Волосан – старый и мудрый пес, он многое повидал на своем веку, и плохое и хорошее, и теперь относится к жизни с философским спокойствием. Он пришел в Мирный молодой и полной сил собакой, энергия била из него ключом. Но годы шли, и Волосан одряхлел. Теперь он все чаще лежит с закрытыми глазами, вспоминая бурные эпизоды былого: войну не на жизнь, а на смерть со своим братом Механиком, тайную охоту на пингвинов, свои эстрадные выступления на вечерах в кают-компании… Но Механика уже давно увезли на Молодежную, за пингвинов пришлось расплачиваться, и жестоко, а сольные номера, среди которых наибольшим успехом пользовались такие шедевры, как «Докладчик на собрании» и «Подвыпивший полярник», известны теперь только по воспоминаниям очевидцев.
Волосан сладко потягивается во сне и улыбается: вспоминает, наверное, один из прекраснейших эпизодов своей жизни, когда в чудесное летнее утро он вышел обойти свои владения и… увидел подругу! Сказка! Этот сюрприз преподнесли ему летчики. Прилетев на станцию Моусон, они долго объясняли австралийцам, что Волосану нужна подруга, причем нужна до зарезу. Разговор шел главным образом при помощи пальцев, и австралийцы никак не могли понять смысла разыгрываемой русскими пантомимы. Наконец один летчик нашел нужные слова: «Вы нам леди гав-гав! Леди дог!» Как Волосан был счастлив в те незабываемые дни!
