«По-настоящему у Новикова-Прибоя получается другое. Подводная лодка „Мурена“ миной потопила немецкий транспорт со скотом. Корабль, объятый пожаром, идёт ко дну; часть скота бросается в воду, через борт: „За нами увязываются быки… Один из них, самый большой, чёрный, белоголовый, впереди всех. У него вырваны рога, а может быть, отшиблены снарядом. Он поднимает окровавленную морду и мычит в смертельной тоске… ‘Мурена’ увеличивает ход. Быки начинают отставать. Только один белоголовый, самый сильный, всё ещё держится недалеко от нас… Его трубный рёв начинается низкой октавой и кончается высокой, немного завывающей нотой. Матросы смотрят назад, за корму, молча“…
Это — настоящее. Без сильных и лишних слов, а сильно, ибо дана подлинная художественная картина…»
Вывод, к которому приходит Воронский, звучит основательно и весомо. «Прочный, домовитый, серьёзный, крепко сколоченный писатель», — говорит он о Новикове-Прибое, и это действительно очень вяжется как с творческой манерой писателя, так и с его внешним обликом. Он яркий представитель русской прозы 1920-х годов, которая являла собой субстанцию многомерную, многослойную, будучи продуктом «разворочённого бурей быта». А. Н. Толстой писал в 1922 году: «Ураган времени — революция, корабль бытия пляшет на волнах, летит в грозовой мрак. Трещат и падают устои, рвутся в клочья паруса сознания».
В русскую литературу с её классическими основами приходят в качестве новых авторов представители народа — со своей психологией, своим взглядом на жизнь, своим языком. И процесс этот — отнюдь не социальный заказ, а естественное и органичное явление текущего бытия со всеми его катаклизмами. В статье «Из размышлений о русской революции» С. Л. Франк, известный философ, высланный из России в 1922 году, писал:
«Проникновение „мужика“ — сначала в лице его авангарда, а потом во всё более широких массах — во все области русской общественной, государственной, культурной жизни, бытовая „демократизация“ России в этом смысле есть, быть может, самый значительный и совершенно роковой стихийный процесс». Этот одновременно роковой (что будет особенно заметно позднее) и значительный процесс позволил гораздо большему числу «мужиков», самоучек, влиться в ряды пишущих, чем это было возможно в дореволюционной России. И как бы ни «поднимал брови» многоуважаемый Бунин, литература того времени прирастала всё новыми и новыми кадрами из народа.
Когда ещё Алексей Силыч активно работал над своими «Подводниками», в мае 1922 года, семья Новиковых решила провести лето на родине, недалеко от села Матвеевское, на берегу живописной лесной речки в деревне Крутец. Алексей Силыч планировал прокормиться охотой, но весеннюю охоту запретили, поэтому пришлось настраиваться на рыбалку. В связи с этим Силыч отправляет в Москву письмо Низовому, в котором просит купить и прислать сети. Зная о рассеянности и непрактичности друга, он, заклиная того не забыть о просьбе и ничего не перепутать, огромными буквами выводит на верхнем поле листа: «Сети! Сети и ещё раз сети!!!» А также просит накупить на рынке на Трубной площади побольше бус для деревенских красавиц. Объясняет: эти бусы можно будет менять на провизию.
В деревне семья Новиковых прожила недолго. Получив известие, что в Москве вышла из печати повесть «Море зовёт», Алексей Силыч тут же решил вернуться в Москву.
В это время он напряжённо трудится над повестью «Подводники». По мнению В. Красильникова, ни над одним своим произведением (исключая, конечно, «Цусиму») Новиков-Прибой не работал так долго и придирчиво, как над этим; ни для одной своей вещи (опять же исключая «Цусиму») он не собирал материал столь тщательно и широко. Записи, относящиеся к «Подводникам», по объёму во много раз превосходят записи к «Солёной купели», хотя «Солёная купель» — большой роман, а «Подводники» — относительно небольшая повесть.
Летом 1923 года Новиковы (теперь уже вчетвером: 8 июня у них родился сын Игорь) снова отправились в родные края Алексея Силыча. Только теперь они остановились в мордовском селе Алдалово, на берегу реки Вад, вблизи от полустанка с этим же названием. Охота была разрешена, и Алексей Силыч отправлялся в лес дня на два-три. Возвращался домой усталый, осунувшийся, но очень довольный и всегда с дичью.
