Вивьен, с другой стороны, происходила из небогатой семьи, что было верным признаком слабости. У нее не было приданого, зато была слабоумная мать и весьма посредственные связи. Красота и стиль никогда не могли искупить эти грехи. В семье, столь приверженной идее генетического превосходства, Дэвид выделялся среди других членов дома Сент-Винсент как аномалия. Ему нравились все, ему было все равно, откуда они родом («В конце концов, моя прабабушка разливала пиво в уэльском пабе»), и он так легко отдавался делу, что любой, кто узнавал его, чувствовал себя так, словно только что встретил своего лучшего друга.
Отпуск на побережье должен был быть очень коротким. В конце месяца пехотная дивизия Дэвида отправлялась в Северную Африку. Вивьен не была азартным человеком, но шансы на то, что свидание будет долгим, были невелики. Она взяла с собой свою маленькую мятно-зеленую комбинацию, а он – французские презервативы из тайника соседа по комнате, и вместе они решили, по крайней мере, самостоятельно распорядиться своей невинностью в этом сошедшем с ума мире. Надпись на часах Вивьен в конечном итоге стала свидетельством того, насколько важной может быть одна-единственная ночь. Она символизировала так много всего: первый раз вместе, союз, прощание. Урвать столько жизни вместе, сколько им может больше никогда не выпасть.
В конце марта Вивьен обнаружила, что, несмотря на все предосторожности, она забеременела. К концу мая Дэвида не стало.
Беспокойство семьи по поводу отсутствия связи с ним теперь дошло и до нее, поскольку она тревожилась о ребенке, который должен был родиться. У нее не было ни работы, ни денег, ни семьи, на которую можно было бы положиться, за исключением матери и бабушки, которые сами в основном полагались на нее. Она считала себя неподходящей кандидатурой для борьбы с Сент-Винсентами за судьбу своего ребенка и его права по рождению. В мире, сошедшем с ума, Вивьен чувствовала себя беспомощной, несмотря на то что в ней бурлила жизнь. Она думала, что это что-то значит, – думала, что, если бы ей суждено было стать матерью, она бы изо всех сил ухватилась за идею о ребенке и не позволила бы ничему встать у нее на пути. Именно тогда она совершила то, что всегда будет считать своей роковой ошибкой, движимая исключительно страхом. Не только страхом бедности или перспективой растить ребенка в одиночку или бороться с семьей, стремящейся к любой собственности, но и страхом, что в ней просто этого нет. Ей всегда недоставало материнского инстинкта, самоотверженности и терпения, которые она видела в других женщинах. Позже, когда оглядываться назад было бесполезно, когда все, что она делала – это оглядывалась назад, – она поклялась никогда больше не жить в страхе.
Она ни разу не взяла ребенка на руки – это был ее выбор. Акушерка не удивилась. Когда она вытирала новорожденного мальчика, она сказала ей, что так будет лучше. Годы спустя Вивьен уже не была так уверена. Ребенок стал менее реальным, потому что у Вивьен не осталось никаких воспоминаний о нем, а у него не было никаких сведений о ней, и это снова злило ее. Она злилась на войну, на немцев и всех, кто им помогал, и на то, что это все привело к огромным человеческим жертвам. Злилась на то, что его родители испортили ей то короткое время, которое она провела с Дэвидом и его ребенком.
Но больше всего она злилась на себя.
Вивьен спешила через парк Боргезе, чтобы встретиться с Ласситером и Маргаритой в «Тополино». За последний месяц они несколько раз выбирались куда-то вместе, но это было впервые, когда она присоединилась к ним в кино. Просмотр американских мультфильмов был одним из многих игривых секретов, которые Ласситер и Маргарита скрывали от строгой матери, и самым любимым из них.
Однако меньше всего Вивьен хотелось смотреть диснеевский мультфильм в такой прекрасный день. Она, проходя мимо, с тоской поглядела на «Казина дель Лаго», свое любимое кафе в Риме. Построенное в 1920-х годах из белого мрамора и напоминающий небольшой римский храм, «Казина дель Лаго» уютно расположился среди высоких пальм и создавал умиротворяющий оазис для взрослых в семейном парке. Вивьен была удивлена, увидев Клаудию Джонс среди посетителей, которая непринужденно сидела напротив другой женщины с темно-каштановыми волосами, собранными в пучок, несколькими нитками жемчуга за воротником сшитого на заказ жакета-болеро и блокнотом в руках.
– Габриэлла работает в журнале «Лайф», – объяснила Клаудия Вивьен, знакомя двух женщин.
Вивьен заметила диктофон на столе.
– Я застала вас за интервью? – спросила Вивьен.
Клаудия и Габриэлла переглянулись и рассмеялись так понимающе, что Вивьен почувствовала себя неловко.
– У нас был один долгий разговор на протяжении нескольких месяцев. – Клаудия погрозила Габриэлле пальцем в знак протеста. – Всегда за едой – Габби любит поесть. Никогда на съемочной площадке.
