Новые миры взамен старых полностью

Званые обеды Екатерины, без сомнения, стоили любого неприятного риска, которому можно было подвергнуться при её замечательном дворе.

А ещё лучше было меню уютного обеда Петра Великого с несколькими его близкими друзьями:

Говяжьи глаза в соусе "по утру проснувшись"

Говяжьи нёба в золе с трюфелями

Хвосты телячьи, приготовленные по-татарски

Телячьи уши крошечные (как приготовленные?)

Голуби по-Станиславски

Гусь в обуви (?)

Крем жирный, девичий (??)

А также предупреждение гостям перед уходом, подписанное самим Петром: "Нельзя на кровати в опочивальне спать в сапогах или башмаках".

Ресторан быстро заполняется. Шестьдесят вновь прибывших входят в него всем скопом. Метрдотель проводит их к столикам, в то время как постоянные посетители из России с большим интересом разглядывают их одежду. Одно платье без рукавов и с открытой спиной привлекает к себе повышенное внимание, и изумлённые взгляды провожают довольную собой даму до её места.

За неприметным столиком в дальнем углу мисс Додд, дочь нашего посла в Берлине, тихо ужинает в одиночестве. Она прилетела самолётом позавчера вечером и планирует совершить турне по стране. Бдительно и настороженно она следит за всем, что происходит вокруг.

Мне машут издали случайные знакомые. Пожилая дама из Австралии ужинает вместе с двумя девушками-англичанками. Она никогда раньше не бывала в Советском Союзе, в одиночку проехала через Японию и Сибирь, "чтоб своими глазами убедиться, правда ли всё, что я об этой стране читала". Но для девушек это уже второй визит. Одна из них говорит по-русски, и они показывают окрестности своей пожилой подруге.

Неподалёку группа советских рабочих в бело-голубых блузах шумно празднует день рождения своего друга-коммуниста. Вероятно, они могут позволить себе этот ресторан только раз в месяц, однако вовсю поднимают тосты, перерастающие в пятнадцатиминутные речи, как это всегда бывает в России, и их энтузиазм, судя по всему, продлится бо́льшую часть вечера.

Еврей-подрядчик средних лет, покинувший Ленинград двадцать три года назад и обитающий с тех пор в Нью-Йорке, сидит через один столик от моего со всеми местными родственниками и своей женой-американкой. Сколотив там небольшое состояние, он впервые вернулся, чтобы повидать свою престарелую мать, брата и сестёр. Семья воссоединилась, и он закатывает вечеринку.

"Двое из молодого поколения, мои племянник и племянница, комсомольцы, – сказал он мне вчера. – И этот мальчик отругал меня за то, что я вообще приехал и своими байками всех их порчу. Он называет меня буржуем. Да, они по-прежнему бедны, пожилым людям всё по-прежнему не очень нравится, но молодёжь – она своим азартом буквально сшибает меня с ног. Они самые безумные коммунисты, которых я когда-либо видел. Может быть, всё это и неверно – я пока не знаю, – но мне хотелось бы иметь такие же возможности, когда я был молод".

Ага! Прибыл золотистый рябчик с кашей, клюквой, огурцами и чаем. А также бутылка кавказского вина, дабы всё это уложилось. Красивая темнокожая цветочница тормозит процесс, прося купить у неё розу. Она что, не знает, что у мужчин плохое настроение, пока они не поедят? И что я могу сделать с розой, кроме как приколоть её к ней самой? Она изучает юриспруденцию в университете и точно выиграет все свои дела, если присяжные будут мужчинами. "Однако остерегайтесь женщин", – предупреждаю её я.

Сзади до меня доносится недовольный женский голос.

"Я нашла в своём супе волос, – сердито говорит он. – Наверняка, какого-то грязного большевика".

"Почему же большевика, моя дорогая, а не твой собственный?" – пробует успокоить её мужской.

Но это лишь даёт начало ссоре. А с уходом цветочницы и моё романтическое настроение улетучивается.

Такая беседа о волосах в супе не слишком аппетитна и напоминает мне о большом ржавом гвозде, который я нашёл в своём омлете в вагоне-ресторане экспресса Париж – Страсбург два года назад. "Что это?" – возмущённо спросил я гарсона, строго указывая на оскорбительный предмет.

"Ан клю, мёсьё"57, – вежливо ответил тот.

"Я понимаю, но как он сюда попал и что бы сделала железнодорожная компания, если бы я проглотил его и умер?"

"Жё нё се па58, – с сомнением произнёс он, а затем, просияв, добавил. – Заплатила бы за ваше погребение – наверное".

К моему столику подходит молодая, модно одетая женщина из Буффало. Теперь и я в деле.

"Кстати, о волосах в супе", – рассеянно начинаю я, предлагая ей стул.

"Волосах? Кто вообще говорил о волосах? Что с вами такое? Вы опять выпили слишком много этого ужасного вина?"