"Нам пришлось поднять цену, так как мы не можем разместить столько людей", – отвечает она.
Тени капитализма! Но та продолжает объяснять.
"Каждая фабрика в Ленинграде хочет выкупить для своих работников весь зал за несколько недель вперёд, и у них приоритет. Мы должны были что-то предпринять. Поэтому мы и стараемся оставить как можно меньше мест для туристов".
"Вам повезло, что вообще достались билеты", – замечает девушка из детройтской бригады рабочих, недавно вернувшаяся из поездки по Волге и договаривавшаяся о том, чтобы её группа отправилась на то же представление.
"Мы вернулись слишком поздно для посещения сегодняшнего шоу, – продолжает она, – поэтому наши билеты пришлось отменить".
"Где вы сегодня побывали?"
"Мы прошлись по Путиловскому заводу, а потом были гостями Совета рабочих, и они выступали часами. Под конец у нас чуть ноги не отвалились. То, что они делают, – это здорово; не так эффективно, как дома, но нет и гонки, – это здорово".
"А они научились управлять всеми этими сложными машинами?" – спрашиваю я, желая понаблюдать за её реакцией.
Она сурово смотрит на меня, будто я подвергаю сомнению и саму революцию, и все её результаты.
"Скажи-ка, братишка, как ты думаешь, зачем они потратили столько денег? Просто чтобы посмотреть на это оборудование? Просто чтобы иметь возможность кое-что нам с тобой показать?"
Я не был уверен. Возможно, она могла бы рассказать мне побольше?
"Зачем же ты сюда приехал, если сам не можешь убедиться, что всё работает? Ты слепой или просто один из тех 'люксовых', которые не видят, не слышат и не умеют самостоятельно мыслить?"
"Но разве русские не все рабы?" – настаиваю я.
Девушка приходит в ярость.
"Ты, должно быть, совсем ку-ку! – восклицает она. – Рабы? Когда они строят дома, и клубы с бесплатными кинотеатрами, и больницы, и отправляют рабочих на Кавказ и в Крым за здоровьем, и освобождают женщин от стряпни? Я бы сказала, что они кто угодно, только не рабы. Что с тобой такое?"
Желая услышать от неё ещё что-нибудь, я делаю свой последний залп: "Просто подожди, пока не выберешься за город".
"Но мы
"Это хорошая идея, – отвечаю я. – Но тебе бы не хотелось здесь жить, не так ли?"
"Конечно, я бы хотела жить здесь, если бы у меня не было прекрасной работы дома. Четверо из нашей банды собираются остаться здесь прямо сейчас. Что ты об этом скажешь? И почему они не должны этого делать?" – строго спрашивает она.
"Но еда, грязь, бедность".
Я украдкой бросаю взгляд на кресла, где до сих пор сидят и перешёптываются миссис Уортингтон-Фэйр и миссис Ахенбах.
"Ох, иди-ка утопись в Неве". Девушка поворачивается на каблуках и оставляет меня стоять там одного – изгоем, мужчиной за скобками.
Пару часов спустя я возвращаюсь с прогулки. И Ирина уже ждёт меня в непривычно пустынном вестибюле. Мягкие кресла тоже, к счастью, пусты. За стойкой в полном одиночестве сидит пожилой ночной портье, курит трубку и читает газету. Все проживающие, как консерваторы, так и леворадикалы, оставшись при своём мнении, отправились спать, и среди белой ночи воцарились тишина и покой.
Я провела целое утро на кладбище Александро-Невской Лавры и посетила могилу Генерала. Там было так тихо и безлюдно, что мне вспомнилась знаменитая картина Максимова
По обе стороны от крест-накрест пересекающих кладбище дорожек, чередуясь с потрёпанными непогодой надгробиями из железа, мрамора или гранита, стоят древние деревянные мавзолеи с до сих пор сохранившимися на них фамилиями родов, которым они некогда принадлежали. Их кривые, гниющие, гротескно вздувшиеся стены изгибаются во все стороны, будто вот-вот подломятся и уныло рухнут наземь. Сквозь замызганные окошки из разноцветного стекла, в основном красного, синего или жёлтого, видны маленькие столики, похожие на алтари, на которых стоят старомодные портреты или выцветшие фотографии усопших, и вазы с потускневшими искусственными цветами, и хрустальные сосуды для давным-давно погасших "вечных огней". А также там есть кованые стулья и скамейки, которыми когда-то пользовались живые, приходя навестить своих мёртвых. На многих входных дверях до сих пор сохранились таблички "Вечный уход", означающие, что монастырю была уплачена определённая сумма денег, обязывавшая монахов ухаживать за усыпальницей – до скончания веков.