К тому времени, как мы во всём этом разобрались и посетили клуб, театр, универмаг, амбулаторию, больницу и всевозможные другие учреждения в этом удивительном небольшом "городе в городе", наступил вечер, и, абсолютно измученные, мы вернулись в комнату Зины, где, вытянув усталые ноги, пили чай и разговаривали до поздней ночи.
"Знаешь, мне не следует больше называть тебя Зиной, а нужно величать Зинаидой Карповной", – сказала я.
"Боже, почему?"
"Потому что ты важный член нового социалистического общества, и неправильно, что ты говоришь: 'Ирина Владимировна', – а я: 'Зина'. Должно быть или Зина и Ирина, или Зинаида Карповна и Ирина Владимировна – на твой выбор".
"Не будет ни того, ни другого, – решительно заявила она. – Всю свою жизнь я обращалась к вам: 'Ирина Владимировна', – а вы говорили: 'Зина', – и так тому и быть. Было бы глупо это теперь менять. Помните, когда мы были маленькими, вы называли меня 'Зинапухин'?"
"Что ж, Зинапухин, давай оставим всё как есть. Но скажи мне тогда, что ты на самом деле думаешь о своей нынешней жизни? Ведь сейчас ты намного счастливее, не так ли?"
"Да, именно так. Как вы только что сказали, я являюсь важным (по крайней мере, в своих собственных глазах) членом нового социалистического общества и работаю не только в одном направлении. Не только на фабрике, но и в составе ударной бригады, участвующей в различных активностях. Есть партийная работа, культурная работа и работа на политическом фронте. Ещё по вечерам я посещаю занятия в средней школе по любому предмету, который меня особенно интересует и который я хочу изучить. Я посещала занятия по гигиене, законам, элементарной медицине и действительно многому научилась. Это совсем не похоже на то, что нам преподавали в деревенской школе.
Эта жизнь так сильно отличается от прежней, что кажется другим миром, особенно когда я думаю о нашей избе у деревенского пруда, о Дедушке, который в девяносто три года всё так же рассказывал о своих крепостных временах, об Отце, который избивал Маму, когда был пьян, и пугал нас, детей, до полусмерти. И постоянно в семье появлялся новый ребёнок, а еды всегда не хватало. Каждый раз, когда рождался малыш, Мама кричала: 'О, Боже мой, ещё один рот, который нужно кормить, когда у нас и так уже прорва других'. А когда наш маленький Ванюша умер, она сказала: 'Слава Богу!' – и не потому, что не любила его, а потому, что ей было невыносимо слышать, как он просит ещё поесть, когда ей нечего было ему дать. Она называла бедного Ванюшу, у которого всегда был открыт большой рот, голодным галчонком! Да, всё это было плохо, мне неприятно об этом думать, но были и хорошие моменты. Мне нравилось работать в цветнике, там было спокойно, и даже Семён Романович (садовник) не пугал меня так сильно, как Отец. Он только ворчал и бранился, но никогда не бил нас и позволял нам есть клубнику, малину и яблоки в саду. А помните свою школу, что вы устроили в старом цветочном сарае? Что ж, мне не особо нравились ваши уроки, но мне нравилось молоко, которое мы все с вами пили, и булочки, которые к нему подавались. А помните, как вы учили нас десяти заповедям? Вы нарядились, как Моисей, – красный плед, рога на голове и борода из серого мха – и держали в руках старую поваренную книгу, потому что она была похожа на каменные скрижали. А Мизженигс" (так слуги звали Нану – мисс Дженнингс) "вас за этим поймала и наказала за святотатство. А на следующий день нас всех застукали в теплице, когда мы воровали и распихивали по карманам все персики, до которых могли дотянуться. Вы были сильно расстроены, ведь мы нарушили одну из ваших заповедей. 'Я, Моисей, – сказали вы, – вонжу в вас свои рога и брошу в тростник', – и это напугало нас гораздо больше, чем нагоняй, который мы получили от Семёна Романовича".
Да, я так ясно всё это помнила: Моисея, цветочный сарай, персики и мой праведный гнев.
"А как насчёт работы по дому, Зина, она тебе нравилась?"