Новые миры взамен старых полностью

"Ну, и да, и нет. Я терпеть не могла, когда Юлия Артемьевна надо мной измывалась и постоянно говорила, что я поступаю неправильно, что я дура. Но мне нравилась моя униформа, хорошая еда и моя уютная комнатка. Было чудесно иметь личную комнатку после тесной избы, где мы спали на печи все вповалку, и мне нравились в ней красивые вещи, а больше всего – вид на парк. Я лежала в кровати и наблюдала за верхушками деревьев в лунном свете, за игрой молний над ними тёмными грозовыми ночами или перед рассветом. Мне часто снилось, что я вылезала из своего окна прямо на эти верхушки, и они казались моим босым ногам упругими и мягкими, как бархат. Хорошо, что я не ходила во сне, иначе я бы точно выпала наружу.

Мне и близко не нравилась жизнь в Петербурге: там ведь не было верхушек деревьев, а лишь старые грязные крыши, много работы и Юлия Артемьевна, вечно ворчавшая и даже более суровая, чем прежде. Но когда грянула революция, мне стало очень жаль Генерала и Марию Михайловну! Каким-то образом я знала, я чувствовала, что они вскоре умрут. А похороны Генерала! Смогу ли я когда-нибудь забыть тот день, когда помогала вам нести гроб".

Некоторое время мы сидели молча, держась за руки, как бывало, когда мы прятались от Наны за кустом сирени.

"И знаете, – мечтательно продолжила Зина, – это странно, но я чувствую, что у меня больше нет ничего общего с той деревенской девушкой, самой большой мечтой которой было стать в большом доме главной горничной, чтобы избежать замужества и жизни в такой лачуге, как у моей Мамы, и тяжёлой работы в поле, какой занималась она, и рождения год за годом нежеланных детей, пока я не стала бы похожа на старую каргу с большим животом и лицом, сморщенным, будто замороженное яблоко. Всё это умерло и кануло в Лету. Тогда я была Зиной, которой мог приказывать и Семён Романович, и Юлия Артемьевна, и кто угодно другой. Меня могли брать на работу и выгонять, мной могли помыкать в соответствии с пожеланиями других людей. Я ничего не знала, я была напугана, я думала, как и Дедушка, что мы рождены, чтобы служить хозяевам.

Когда пришла революция и погибли ваши папаша и мамаша, я слегка обезумела. Мне говорили, что я свободна, что я могу делать всё, что пожелаю, что я ничем не хуже других. Я бегала кругами, как молодая собачонка за своим хвостом, намеренно задевая, когда могла, старых буржуев, глумясь над ними и показывая им и всему свету, что я, Зина, свободна, свободна, свободна. Но позже я познакомилась с работницей обувной фабрики Аллой Петровой. Она была хорошо образованной, являлась старой революционеркой и знала, что означает настоящая свобода. Не просто толкать стариков, выкрикивая оскорбления, а делать что-то совсем другое, что-то настоящее и прекрасное. Я проработала с ней несколько лет, и она многому меня научила, убедив учиться дальше. Ах, Ирина Владимировна, это очень трудно выразить словами, но вот я стою здесь и чувствую: 'Я – Зина, работница, которая вылупилась из кокона, которая делает что-то полезное, которая нужна своей фабрике, своей партии, своей стране'".

От волнения она повысила голос, чем, очевидно, разбудила своего соседа, и тот принялся энергично колотить в стену.

"Ох, батюшки, вот и он! – прошептала она, размахивая руками и на цыпочках возвращаясь ко мне на диван. – Он довольно пожилой и терпеть не может, когда его беспокоят после десяти вечера".

"Хорошо, Влас Степанович, я замолкаю, – вдруг крикнула она, а потом снова зашептала. – Тс-с-с! Нам нужно вести себя тихо, иначе он разозлится и поднимет настоящий шум. Так о чём я говорила?"

"Ты сказала, что чувствуешь свою полезность и нужность не только для фабрики и партии, но и для всей страны. Но, Зина, это же национализм, а я думала, вы все интернационалисты".

"Да, мы такие, но до определённой степени. Мы верим в братство всех трудящихся, народных масс по всему миру, и в то, что не должно быть никаких разделительных линий – ни по расовому признаку, ни по цвету кожи, ни по континенту проживания, ни по чему-либо ещё: общие идеалы, общие принципы, общие законы, общие цели, общая борьба, общие неудачи и победы! Но, с другой стороны, многие из нас твёрдо убеждены в том, что они русские, граждане Советского Союза, который, в конце концов, является нашей Родиной, а мы, если так можно выразиться, дети своей земли. Как сказал нам один командир Красной армии в своей вчерашней речи: 'Мы не хотим вмешиваться в дела других народов, но если на нас нападут капиталистические страны, то мы будем биться за наше Отечество и защищать нашу свободу до победного конца'".

И вновь её голос обрёл силу, что вызвало угрожающий стук с другой стороны стены.

"Это моя вина, – промолвила я. – Я действительно создаю все эти проблемы, сидя и болтая с тобой до глубокой ночи. Мне давно уже пора в гостиницу, но я ещё вернусь, Зина, и тогда мы сможем продолжить наш разговор".