"Наш экспорт сократился вдвое, – воскликнул он, – что привело к крайне неблагоприятному торговому балансу, и всё из-за вашей иностранной пропаганды, направленной против нас, немцев. Неудивительно, что наш народ вас ненавидит. Вы отказываетесь понимать нашего Фюрера и его программу. Конечно, мы превозносим тевтонскую кровь. А почему мы не должны этого делать? Что нам ещё остаётся? Мы были вынуждены, и мы одержим с этим победу. Мы вышли из Лиги Наций. Мы больше не будем вести дипломатические переговоры с миром, который поворачивается к нам спиной и не выполняет своих обещаний".
"Да, Генрих, зато в Женеве появился маленький кругленький человечек, который занял ваше освободившееся кресло83", – сыронизировал Флауэрс.
"И он теперь работает на благо мира между народами больше, чем любой другой человек, – добавил Злотский. – Провёл переговоры и подписал пакты о ненападении со всеми странами, что окружают его собственную, кроме Японии. Литвинов – заноза в заднице не одного искателя благоприятного баланса сил для своего народа".
"Вовсе нет, – возразил Злотский. – Эти слова могут пройти через века. Ведь он сказал, что Россия отказалась бы абсолютно от всех имеющихся у неё вооружений, если б это сделали и другие".
"И оставила б нас всех на растерзание своей пропаганде", – буркнул Тиллсон.
"Ну, всё зависит от того, как ты на это смотришь. По-другому у нас никогда не будет мира".
"Мира! – ухмыльнулся Генрих. – Разве какой-то американец не сказал: 'В мирное время готовься к войне'? Что ж, мы это и делаем".
"Мир, несомненно, меняется, – произнёс Флауэрс. – В первые послевоенные годы Россия была вынуждена платить по кредитам в зарубежных странах до тридцати пяти процентов годовых, а теперь она в состоянии занимать деньги только на выгодных для себя условиях. Даже у Германии, Генрих. Таким образом, доверие к ней выросло, в то время как к вам упало. Она добросовестно выполняет все обязательства, взятые на себя с 1917-го. И её семипроцентные облигации начинают получать широкое распространение на внешнем рынке".
"Гарантированные правительством, которое может говорить от имени каждой отрасли и планирует свою экономику на годы вперёд, – добавил Злотский. – И не забывайте, что эти облигации выплачиваются золотом в любое время по истечении года их хранения".
Флауэрс вернулся к своему обожаемому занятию – обсуждению международных финансов, а я стал задаваться вопросом, выберемся ли мы когда-либо из этого кафе. "А самый известный американский обозреватель язвительно отозвался о 'глупости русских', выплачивающих американским держателям их облигаций золотом, когда наша валюта уже обесценилась до шестидесяти процентов от своей прежней стоимости", – усмехнулся он.
"Зато Россия сдержала своё обещание, – снова защищая большевиков, сказал Злотский. – До Великой депрессии Советы занимали значительные средства на покупку оборудования, им было нелегко выполнять свои обязательства на обесценившихся рынках, но они ещё никогда не брали в долг сверх своей платёжеспособности. Россия своими силами достигла того долгожданного положения, когда она может рассчитывать на долгосрочные кредиты".
"Не говорите глупостей – внешняя торговля в России тоже пострадала", – воскликнул Тиллсон.
"Безусловно. Мировая депрессия не была благом для большевизма, боровшегося за выживание в самых сложных условиях. Однако Советы пережили шторм, затянув пояса там, где это было необходимо, и ослабив их по мере повышения своего кредитного рейтинга".
В глазах Флауэрса заплясали чёртики. Казалось, он был обречён сделать жизнь герра Тиллсона невыносимой.
"Что ж, Генрих, – сказал он, – теперь, когда Гитлер уничтожил всех своих лучших друзей, помогавших ему прийти к власти, и лишь потому, что они не симпатизировали нацистскому крену вправо, что он собирается делать? Без суда, без публичного обвинения, даже без предупреждения все они пошли на смерть".
"И многие из них являлись последней либеральной надеждой масс", – вставил Злотский.
"Предатели! Все предатели!" – завопил Тиллсон.
"Даже Шлейхер?"
"Даже Шлейхер!"
"И его жена?"
Генрих молча пожал плечами.
"А как насчёт всех персональных историй о бесчеловечном обращении: порках резиновыми дубинками, не оставляющими следов, однако калечащими внутренние органы; избиениях и наказаниях, чтобы заставить жертв специальных лагерей 'концентрироваться' на Гитлере?"
"Ложь, говорю вам, всё это ложь, – гневно орал Тиллсон. – Я полагаю, в России и Америке подобных случаев не бывает? Я добьюсь вашей депортации, Флауэрс, клянусь вам; тебе же, Злотский, друг мой, лучше быть осторожнее".
И вот мы уже все вскочили со стульев. Вопя всё это, Тиллсон рылся в своём бумажнике и, швырнув на стол банкноту в пять марок, бросил нам прощальный вопрос: "Вы что, считаете немецкий народ варварами? Садистами?" И, повернувшись к нам спиной, быстро направился к лестнице.