Новые миры взамен старых полностью

Окрестности Дрездена прекрасны. После стольких лет отсутствия я напрочь забыла, насколько он живописен. Наш поезд проезжает через сосновые леса и поля, дубравы и деревни, прогалины с серебристыми берёзами и небольшие холмистые возвышенности. Мы проносимся мимо Вайнбёлы, раскинувшейся во впадине, похожей на огромную чашу для пунша, и вдали видим старый добрый Дрезден, который я не посещала с тех пор, как в последний раз была там с Маззи. Она ходила к весьма известному американскому дантисту – кажется, его звали Дженкинс, – цены у которого оказались нежданно непомерными, и, завершив лечение, была вынуждена занять денег у своей горничной, а затем отправиться в Варшаву вторым классом. И там, несколько смущённо, по телеграфу попросила ещё денег у моего отца, который с негодованием ответил: "Посылаю то, что вы просили, но не могу понять, что, чёрт возьми, вы сделали со средствами, которые имелись у вас в Дрездене".

Позже, узнав о случившемся, он никогда не забывал об этом и не простил дрезденского дантиста, а его фантастический счёт стал в семье постоянной шуткой – каждый раз, когда у кого-то болели зубы, Генерал кричал: "Лучше поезжайте в Дрезден".

С вокзала мы сразу отправляемся в "Европахоф", и портье отеля несёт наши чемоданы через дорогу, оставляя их в огромном старомодном и роскошном номере. Потом мы идём по узкой главной улице к Замку. Площадь перед Ратушей забита всевозможными омнибусами: новейшими, обтекаемой формы, выкрашенными в серебристый цвет, и ужасно старыми, похожими на Ноев ковчег, с обычными переносными деревянными лавками и покрывающим их вздувшимся, развевающимся брезентом, а снаружи радостно украшенными замысловатыми венками и цветами. Оказывается, по воскресеньям крестьяне изо всех окрестных деревень приезжают в город на отдых. Отсюда и все эти транспортные средства.

Мы гуляем в Замке и вокруг него, а затем идём к Эльбе, той же самой старой Эльбе, что и в Гамбурге, но здесь очень узкой, мелкой и "молодой". Я слишком устала, чтоб идти пешком, а ехать в автомобиле по этому маленькому городку, где практически не нужно преодолевать большие расстояния и всё самое интересное сосредоточено столь недалеко друг от друга, бессмысленно. Я бы желала прокатиться в одном из этих запряжённых лошадьми старомодных экипажей и тихонько цокать по узким улочкам. Но, увы, нам сообщили, что в городе всего шесть лошадей и, к сожалению, все они этим вечером заняты.

Понедельник

Прославленная Грюнес Гевёльбе84 с её сокровищами из золота и драгоценных камней всегда казалась мне сказкой или воплощённой мечтой, потому что впервые я услышала о ней, когда мне было семь лет, я с высокой температурой лежала в постели и Маззи, желая развлечь меня, красочно описала экспонат "Дели"85 с его маленькими фигурками людей, сделанный из огромного жемчуга, разных драгоценных камней и эмали. На самом деле её рассказ был даже прекраснее, чем сам макет, и когда я увидела его в первый раз, то была немного разочарована. В моём лихорадочном сне сокровища сверкали ярче, крошечные человечки, двигаясь, разговаривали на странных, но красивых языках, и непонятно откуда доносилась нежная музыка. Однако залы, наполненные слоновой костью, янтарём, серебром, золотом, эмалями и самоцветами, всё так же меня завораживают, и я никогда не устаю восхищаться удивительными работами золотых и серебряных дел мастеров Дрездена и Нюрнберга, некоторые из которых датируются четырнадцатым веком. В Ювелирной комнате есть одна вещь, которую я особенно люблю, – это большой бриллиантовый бант, точно такой же, как тот, что некогда принадлежал Маззи. Однако в целом эти сокровища уступают выставленным в Эрмитаже Ленинграда, после осмотра которых становишься чуть более равнодушным к любым другим.

Мы проводим несколько часов в картинной галерее и долго сидим перед "Сикстинской Мадонной" Рафаэля – ещё одним прекрасным и дорогим моему сердцу воспоминанием детства. Ведь рядом с моей кроватью в Троицком висела большая гравюра с её изображением, привезённая Маззи из Дрездена, и именно её я всегда видела, проснувшись утром и собираясь отойти ночью ко сну. Застенчивая, скромная и довольно печальная красота Мадонны, серьёзный Младенец Христос и ангелы на заднем плане, которые на первый взгляд кажутся облаками, – всё это мне так знакомо, так до боли знакомо, что неизбежно уносит вдаль по волнам моей памяти.

Рядом с моей гравюрой неизменно горел ночник с крошечным огоньком, мерцавшим за молочно-белым полупрозрачным стеклом из неглазурованного фарфора, на котором имелся оттиск в виде двух задумчивых ангелочков, что изображены на картине у ног Мадонны. И, просыпаясь посреди ночи, я осторожно приоткрывала один глаз, чтобы посмотреть, горел ли мой ночник, а потом, убедившись, что тот был в полном порядке, переворачивалась на другой бок и мгновенно опять погружалась в сон.