И все-таки есть он, по-иному чудесный, и триединство, означенное Анциферовым, является гармонично у Батюшкова: город радует ему глаз приятным разнообразием, происходящим “от смешения воды со зданиями” плюс зелень Летнего сада; и Батюшков предлагает сравнить прелесть “юного града”, как назовет его все-таки тот же Пушкин (через сто лет он все еще юный!), с ветхим Парижем и закопченным Лондоном. Пушкин вначале тоже живописует гармонию двух основных элементов: “Невы державное теченье, / Береговой ее гранит...” Спокойная и торжественная картина. Но ровно за год до петербургского наводнения, вдали, у моря, в Одессе, записано во вторую главу “Онегина” (до 3 ноября 1823 года) — всем известное: “Волна и камень, / Стихи и проза, лед и пламень...” Фундаментальные оппозиции мира. Волна и камень! Как-то недаром они здесь возникли Пушкину впрок, наперед, на близкое будущее. Предсказано петербургское наводнение ровно за год без всякой мысли о нем. И еще через десять лет, тоже ровно, аукнется в петербургской поэме, на смену спокойной картине, — волна ополчается на гранит:
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной...
Река мечется, как больной, в своей гранитной постели. Начинается рассказ о бедном Евгении, и когда мы дочитали “петербургскую повесть”, мы возвращаемся к этой ее завязке, еще раз ее прочитаем:
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной... —
