Замечательная книга Н. П. Анциферова в 1922 году была названа им — “Душа Петербурга”. В начале книги автор цитировал Тютчева, известные строки о том, чтбо есть природа: “В ней есть душа, в ней есть свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык”. Анциферов смотрит на родной город, как Тютчев смотрел на природу. Романтический взгляд на природу, в которой “есть душа”, породил европейский пейзаж как сравнительно поздний жанр в истории живописи. “Душа Петербурга” непосредственно ощущается всяким, кто чуток к этому единственному месту в мире, и что бы ни наговорили извне (маркиз де Кюстин) и изнутри (будь то и сами Гоголь с Достоевским) о бесхарактерности и безликости Петербурга, он непосредственно узнается в поэтических отражениях сразу, “в лицо”, без объявления имени, “с первых строк”, как это сказано в стихотворном обращении московского поэта Бориса Пастернака к петербургскому поэту Анне Ахматовой: “Какой-то город, явный с первых строк, / Растет и отдается в каждом слоге”.
Есть душа Петербурга — значит, есть и его пейзаж — одушевленная городская среда; еще раз вспомним Батюшкова: “Пейзаж должен быть портрет”. Но есть вызывающий парадокс в самом понятии о петербургском пейзаже, возникшем “назло природе”. И однако это “назло” в петербургской идеологии было претворено в ее героический и даже сакральный момент. Приближенные пели Петру, льстя ему, из богородичных песнопений, входящих в состав великопостного покаянного канона и говорящих о непорочном зачатии:“Богъ идѕже хощетъ побѕждается естества чинъ”2.Революционный по существу разрыв с национальным прошлым и как бы с самой природой уподоблялся духовной победе над естеством в христианской символике. Феофан Прокопович, церковный панегирист Петра, на его апостольском имени строил его апологию и прямо провозглашал, что прежде видели в нем только богатыря, а ныне “видим уже и Апостола”3. Оказывалось двусмысленным и самое имя нового города, нареченного именем святого апостола, но сразу естественно перенесшего свое название на исторического Петра, так что и “град Петров” у Пушкина (“Красуйся, град Петров...”) — это, конечно, тоже уже не город св. Петра, а город Медного Всадника. Петр-камень, на котором была основана Христианская Церковь, обратился в строительный камень, ставший главным реальным символом петербургской истории и первым словом в образе петербургского пейзажа. Духовный символ стал пейзажным.
