Но — где еще найти столь противоречивое чудо? Ведь что стало чудом? Чудом стал успех противоестественного замысла — то самое “одоление натуры”, что, вопреки Карамзину, с блеском все же осуществилось;блестящая все же вышла ошибка. В великих думах строителя-демиурга у Пушкина присутствует слово “назло” —“назло надменному соседу”,— и недаром такое слово возникло: ведь еще до Пушкина князем Вяземским проговорено было то же слово иначе в панегирическом, заметим это, стихотворении “Петербург” (1818), где было сказано прямо — “назло природе” (“Чей повелительный, назло природе, глас / Содвинул и повлек из дикия пустыни / Громады вечных скал, чтоб разостлать твердыни...”). В панегирической также картине великого замысла у Пушкина все же заложена и двусмысленность. “Природой здесь нам суждено...” — но окружающей бедной природы он просто не видит, что тонко отмечено в пушкинском тексте: “Ивдальглядел. Пред ним широко / Река неслася...” — следует пейзаж, мимо которого, мимо того, что “пред ним”, устремлена великая дума — “вдаль”. Во Вступлении к поэме поэт говорит свое“Люблю”белой ночи, этой волшебной драгоценности петербургского пейзажа и символу также особенного пейзажа духовного, о чем другой поэт еще столетие спустя скажет как о крепчайшем растворе петербургской сверхнапряженной нервной духовности (“Бывает глаз по-разному остер, / По-разному бывает образ точен. / Но самой страшной крепости раствор — / Ночная даль под взглядом белой ночи”). Но разве не природная аномалия это волшебство и в восторженном пушкинском описании — “И, не пуская тьму ночную / На золотые небеса...”? И не в едином ли пейзаже связано это волшебство с другой аномалией, когда перегражденная Нева пойдет обратно от моря, подобно двинувшемуся шекспировскому Бирнамскому лесу? Наконец, вызывающе формулируется главная аномалия пейзажа и всего петербургского замысла — в словах о том, “чьей волей роковой /Под моремгород основался...” (настолько формула вызывающая, что то и дело цитируют, невольно исправляя в согласии со здравым смыслом: “Надморем...”). “В его идее есть нечто изначально безумное”, — скажет о Петербурге историософ уже ХХ века (Г. П. Федотов).
