Раздвинув куст, увидев за кустом
Недвижный рай и кончив труд сизифов,
Уснуть навеки, ни одним листом
Не вея...
О мудрость ранняя в саду пустом!
О ветр Гилеи, вдохновитель скифов!
О веер каменный, о тлен левкифов!
Забудусь ли, забуду ли о том,
Что говорю, безумный хризостом,
Неве я?
Почему рондо, понятно — потому что поэт, хотя и на головоломной смеси древнегреческого с нижегородским, уложился в заданную форму. Но почему скорпионово? Отсылка к привычке скорпионов насмерть жалить себя собственным хвостом кажется избыточной — рондо и так предполагает кольцевое замыкание. Правда, Лившиц кончает каламбурной вариацией
Почти одновременно пришел очередной номер “New York Review of Books”16 (vol. 53, No. 5, March 23, 2006) cо статьей под интригующим заглавием “When a Scorpion Meets a Scorpion”17 и цветной картинкой, сополагающей австралийского красавца кузнечика со сходным орнаментом австралийских же аборигенов и развеявшей опасения, что речь пойдет о фракционной борьбе внутри ненавистной журналу администрации Буша. Приведу пассаж оттуда, поразивший мое воображение (не перегруженное информацией о повадках беспозвоночных, так как Фабру я с детства предпочитал Брэма), — настоящую поэму в прозе, заранее прося прощения за свой энтомологически и поэтически непрофессиональный, но по возможности близкий к оригиналу перевод.
Когда самец скорпиона встречает самку скорпиона [отсюда двусмысленное поначалу заглавие статьи], все его внимание сосредоточено на почве у них под ногами. Это видно по движению его чувствительных грудных гребешков,сканирующих почву, в то время как сам он всем телом мелко вибрирует взад и вперед. Затем он приближается к самке и жалит ее в мягкое место между суставами ее клешни.Самка расслабляется, что позволяет ему схватить ее клешней за клешню, подтащить к себе и лицом к лицу с ней повести ее в скорпионовом вальсе.
