Предваряющая публикацию клюевских писем к Блоку вступительная статья озаглавлена Азадовским по-блоковски: “Стихия и культура”. Однако ответить на вопрос, кто в эпистолярном диалоге двух поэтов олицетворял стихию, а кто культуру, не так легко, как может показаться на первый взгляд. Из двух собеседников Блок выглядит значительно непосредственнее и естественнее (письма Блока к Клюеву не сохранились, однако их содержание отчасти возможно восстановить по клюевским ответам), тогда как Клюев гораздо более умышлен и тонко эксплуатирует целый ряд “кодовых”, по определению Азадовского, выражений, стремясь таким образом предопределить реакцию адресата.
Уже первая фраза первого клюевского письма — “Я, крестьянин Николай Клюев…” — представляет собой, несомненно, не просто констатацию факта, но и продуманную и рассчитанную на адресата автохарактеристику. Буквально в нескольких строчках Клюев с помощью расчетливо подобранной лексики и скрытых цитат кратко сообщает Блоку о своих политических симпатиях (настойчиво используя слово “товарищ”), об отвечающих чаяниям второго участника диалога эсхатологических настроениях (в тесной связке с социальными устремлениями — “Бойцы перевяжут раны и, могучие и прекрасные, в ликующей радости воскликнут: „Отныне нет смерти на земле, нужда не постучится в дверь…””) и т. д.
Начиная со второго письма Клюев, вдохновленный ответом Блока и присылкой блоковского сборника “Нечаянная радость” с авторским инскриптом, выстраивает тот образ и вырабатывает ту интонацию, которые, практически не изменяясь, пройдут через всю их переписку. В основе этой интонации — крайнее самоуничижение, сочетающееся с постоянными обвинениями и упреками собеседнику (“уязвленно-вызывающая поза”, по точной характеристике Азадовского).
Клюев оперирует оппозицией “мы” — “вы”, что дает ему основание видеть в своей переписке с Блоком не просто общение двух поэтов, но и диалог надличностных сил (“народа”, “крестьянства”, “простых людей”, с одной стороны, и “дворянства”, “господ”, “интеллигенции” — с другой). Именно принадлежность к первой из них и испытываемые в связи с этим страдания (“лютая нищета”, “темный плен жизни”) и дают Клюеву право на поучения и пророчества — даже когда он предъявляет собеседнику обвинения вполне личного плана (например, упрекая Блока в “физическом отвращении” по отношению к себе), он говорит не от своего лица, а от имени некой заведомо правой общности.
