Важной деталью создаваемого Клюевым образа являются его постоянные ссылки на собственную “серость”, “грубость”, “необразованность”. Черту между собой и своим адресатом Клюев проводит даже на лексическом уровне. Так, его письмо-комментарий к блоковской статье “О современном состоянии русского символизма” начинается с перечисления тех слов и имен, которые Клюев в ней якобы не понял: “теург”, “Бедекер”, “конкретизировать”, “тезы и антитезы”, “Беллини и Беато”, “Синьорелли”. При этом письма Клюева вполне литературны и насыщены разнообразными аллюзиями, прежде всего на поэзию Блока и религиозные тексты. Мотивировку такой эпистолярной манеры Клюев дает, не без подсказки Блока, в одном из первых же писем: “Вы пишете, что не понимаете крестьян, это немножко стесняет меня в объяснении, поневоле заставляет призывать на помощь всю свою „образованность”, чтобы быть сколько-нибудь понятным”.
Но это все достаточно очевидно и естественно, интереснее другое. Блок, по всей видимости, не просто принимает такую трактовку своей переписки с олонецким поэтом, но и до некоторой степени подсказывает ее собеседнику. Он нуждается в Клюеве никак не меньше, чем начинающий стихотворец в авторитетном петербургском собрате. Судя по некоторым фразам из второго письма Клюева, Блок изначально занимает позицию “кающегося барина”, отводя Клюеву функции своего рода “исповедника”. Тот, в свою очередь, соглашается с отведенной ему ролью и уверенно играет ее в дальнейшем. Впрочем, впоследствии Клюев смягчает некоторые утверждения, высказанные им в ранних письмах: ср., например: “Наш брат вовсе не дичится „вас”, а попросту завидует и ненавидит…” (осень 1907) — и “Бедный человек, в частности крестьянин, любовен и нежен к человеку-барину, если он заодно с душой-тишиной…” (22 января 1910), а наиболее резкие суждения о поэзии Блока вкладываются им в уста неназванных третьих лиц: “В Питере мне говорили, что Ваши стихи утонченны, писаны для брюханов, для лежачих дам…” (22 января 1910).
