Книга, выросшая из домашней путевой тетради, куда всякий добрый попутчик волен вписать что-то мимолетное. Книга очень камерная, но, кажется, именно благодаря камерности - редкой цельности и благородства. В ней нет той темпераментной натуги “общественного звучания”, которая быстро старит многие книги, написанные критиками.
Впрочем, Валентин Яковлевич Курбатов всегда избегал внешней актуальности, как избегал столичных проспектов. Ему неинтересно смотреть на литературу с высоты учености. Он всегда глядит на литературные творения с застенчивой, трудно скрываемой восхищенностью, будто впервые видит и русские буквы, и книжку, чудесно пахнущую типографией. Наверное, только человек, который свое дошкольное детство провел в землянке, может быть так нежен с книгами. В недавней поминальной статье о Викторе Петровиче Астафьеве он пишет: “Я гляжу в дорогие, знакомые лица книг…”
Курбатов в своей критике прежде всего увлекающийся и благодарный читатель, а потом уже эстет и философ. Все работы Курбатова вырастают из полудетского очарования – причем и текстом, и личностью автора. Эта чистая струна благодарности и детскости сообщает его работам не только живость, но и долговечность. В его недавно появившееся избранное (Курбатов Валентин. Перед вечером, или Жизнь на полях. Псков, 2003) вошли в основном статьи 70-х – начала 90-х годов, но время не лишило их свежести. Критику не обязательно быть художником, но дар не спрячешь. Работы Валентина Курбатова о Шукшине и Вампилове, Астафьеве и Чухонцеве, Конецком и Куранове читаются как документальная проза – и не столько о литературе, сколько о жизни.
И курбатовский “Подорожник” – это нечаянная книга о жизни, радостная в своей непредугаданности, сотканная из оброненных фраз, историй, баек... Слушать талантливых и мудрых собеседников, любоваться ими, беречь в сердце каждую встречу – какой это нынче редкий дар! И как в этом любовании открывается сам автор, как весело вдруг узнать, что он прекрасно владеет не только пером, но и кистью, и флейтой.
Если бы не настойчивость издателя, “Подорожник” так бы и остался тетрадкой, стыдливой обитательницей потертого чемодана. И тут издатель скорее автора угадал, что у этой укромной, тихой книги непременно будет свой читатель – с тайной тоской по чему-то подлинному, ясному и родному.
