Родичи мои и я понять друг друга не могли. Бабка и мать, а также сестра считали, что квартира на улице Корнеева принадлежит им, а я только числюсь квартиросъемщицей. Я считала наоборот. Я платила за все, это было трудно, так как заработки были небольшие. Но платила аккуратно, старательно. Тогда родственники мне деньгами почти не помогали. Однако считали своим долгом за мной наблюдать. Соседка моя их по-своему поддерживала. Бабка использовала очень простой, но действенный способ давления на меня: вызывала милицию. Один раз действительно меня и моих гостей привели в опорный пункт. Давили, но словами: мол, что ты будешь делать, если посадим? Слезу, конечно, выжали. Буду стихи читать, ответила я. Мандельштама. Отпустили всех. Ни наркотиков, ни бутылок в доме не было. Притоном квартирку мою назвать нельзя. Хотя в убранстве было нечто беспомощное. Фотографии из газет и журналов, коллажем, мои рисунки. Когда возвращались из пункта, проходили едва ли не сквозь толпу. “Надо же, какой обезьяне такую квартиру…”
В другой раз было совсем смешно. Милиция приехала как раз во время визита сестрицы и Чуйкова: эти хотели уговорить меня оставить квартиру им, а меня поселить в какую-то сомнительную комнату в Москве. Гостей на тот момент было немного. Чуйков возмущался их беспомощностью. Где работают, чем думают жить.
Жилье это меня уже тяготило. Много людей — тесно и опасно. Никого нет — слышно соседей. Одна я не особенно грустила, всегда находила себе занятие. Но ни работы, ни друзей в Электростали мне не нашлось. А время одиночества еще не настало.
