Если же переложить восточные термины на язык родных осин, то романы писателя Пелевина — это ковровые работы в старинном русском жанре “дневника писателя”, где есть место и памфлету, и рассказу, и анекдоту по случаю, оформленные красотбы (эстетика имеет место) и товарного вида ради каким-либо сюжетом, который мог бы быть хорошим коротким рассказом. Ведь Пелевин прирожденный спринтер, мастер рассказа, и высшее его достижение в этом жанре, роман “Жизнь насекомых”, — плотно и кристально точно, как кубик Рубика, свинченный шестигранник коротких историй. Пелевин-практик, автор дневника о своей писательской работе, начинается с “Чапаева и Пустоты”. Это подобие “Жизни насекомых” — расплющенный Рубик, где одна из историй про Чапаева и Пустоту разрезана тремя отличными пелевинскими рассказами и нашинкована всякой прочей всячиной, из которой практический интерес представляют, так сказать, “философические диалоги” — результат проработки автором суфийских притч и дзэнских коанов. По этой же схеме нанизывания дневника, как на шампур, на какой-либо сюжет выстроены и остальные книги тетралогии.
Лиса А — наверное, самый сложный из персонажей Пелевина: сложенный из задач изображения нечеловеческого существа с двойным сознанием — настоящим и симулятивным (бесполой лисы и современной женщины), а также identity писателя Пелевина. Параллель образа жизни лисы с писательским трудом довольно прозрачна. Так, ее основная практика “созерцания сердца” заключается в расслоении сознания на три потока (первый из которых — ум вспоминающий, второй — ум напоминающий, а третий — ум, наблюдающий за первыми двумя), к этому можно прибавить двусмысленный способ заработка лисы А, который есть, с одной стороны, особого вида проституция, то есть пусть и чисто виртуальная необходимость так или иначе соответствовать пожеланиям клиента (точнее, способность заставлять его увидеть то, что он хочет, навевать ему “сон золотой”), но, с другой стороны, при этом получать от него не только деньги, но и психическую жизненную силу (читательского внимания).
