Критики сочли, что роман посвящен любви. Действительно, о взаимоотношениях полов здесь говорится очень много, например, так: “Человек ведет себя особенно неприглядно тогда, когда начинает воплощать в жизнь свои сексуальные фантазии”. Но как и в приведенной цитате, высказывания героев о любви скорее напоминают специальный тип буддийской медитации, заключающийся в вызывании в себе физиологического отвращения к предмету чувственного вожделения, чем что-либо близкое к человеческому чувству. Тема, которая в тех редких случаях, когда Пелевин о ней писал, удавалась ему лишь в ключе ёрническо-ироническом, — совершенно не удалась тогда, когда по сюжету ее потребовалось изобразить убедительно (как бывают очень убедительны у Пелевина изображения таких состояний ума, как одиночество и отчаяние), ведь познание этого чувства и привело лису А к цели. Но почувствовать что-либо за фразами из “мыльных опер” типа: “Я тебя тоже люблю. Но я все время думаю, что ты от меня уйдешь. Наверно, тебе после этого будет лучше” — или: “Ты хочешь меня убить”, — весьма проблематично (пусть пародия здесь и намеренна). Можно предположить, что под “любовью” подразумевается буддийское сострадание, благодаря которому и пришли в наш мир упомянутые четыре благородные истины и которое часто понимается как непременное условие для практикующего (то есть, похоже, известная “эгоистическая” односторонность дао-любви преодолевается буддийским влиянием). Но в контексте романа что любовь, что сострадание звучат несколько парадоксально, поскольку обращены к представителю спецслужб. Это позволило некоторым критикам предположить здесь даже отработку автором специального госзаказа. Но понятно, что для писателя Пелевина все ровно наоборот, и его мнимое “заигрывание” со спецслужбами — это тоже тренинг, причем не только в сострадании, но и в сдерживании чувств, подобно тому, что практикует лиса А во время “рабочих визитов” к клиентам. Так же как и лисе, автору долго сдерживаться не удается. Всплеск негативных эмоций, которые фиксирует в своей внутренней жизни Пелевин, описывая камлание волков-оборотней перед черепом нефтяной коровы, — пожалуй, самый яркий эпизод в книге, где сатирический пафос и брезгливое презрение достигают высокого накала.
