О старчестве и младостарчестве. К досадным особенностям книги (досадным именно для христиан) относятся прежде всего курьезные, в духе наивного материализма, определения и характеристики. Взять такое тонкое духовное явление, как старчество, известное еще на древнем христианском Востоке. Из истории той же русской литературы мы знаем об оптинском старчестве, которое сыграло важную роль в жизни Киреевского, Гоголя, Леонтьева и других. Старчество неотделимо от личности самих старцев, их “сверхъестественных” (если уж говорить в стиле советского атеизма) способностей, и существование вокруг этого целой мистической антропологии должно по крайней мере специально оговариваться, даже если автор “во все это не верит”. Между тем у Митрохина старчество определено как “оказание психологической помощи верующим”. Иными словами, старцы приравниваются к психотерапевтам. Стоит ли говорить о том, что столь архаичный материалистический дискурс в наше время, на фоне серьезного научного интереса к древней монашеской традиции, выглядит курьезно. Тем более, что тогда непонятен термин “младостарчество”, который также использует Митрохин, и его отличие от “старчества”. Если непонятно старчество, то непонятно и “младостарчество” — а так еще в старину называли ложное старчество, то есть неправомерное и опасное руководство верующими со стороны духовно незрелых или духовно больных людей. А ведь младостарчество — одна из бед современной русской Церкви, и в нем раскрывается целая бездна нынешнего ее упадка. Среда, в которой оно оказывается возможным, — это явление именно социологическое, и следовало бы его рассмотреть более основательно, как едва ли не главную черту нынешнего состояния Церкви.
