Загадка консерваторов.Пожалуй, несомненным успехом работы является сформулированное Митрохиным деление духовенства намодернистов, консерваторовифундаменталистов. Прежде чем на этом остановиться, хотелось бы заметить, что Церковь, конечно, по сути своей есть единство. Но указанная книга Николая Митрохина, собственно, и не о Церкви, а о христианах как членах мирского общества. В том числе о тех христианах, к которым обращаются “батюшка” или “Ваше Высокопреосвященство”, об ихсоциальных,а не мистических отношениях между собой и с миром. Поэтому признаем такой парадокс (и норму) как существование “партий” внутри Церкви. Митрохин употребляет словогруппировки,но я позволил себе замену авторского термина: “партии” хотя бы ассоциируются с партиями при монаршем дворе. Так вот, успехом предложенное автором деление является потому, что слишком заманчиво было бы просто поделить Церковь на консерваторов и реформаторов — “левых” и “правых”, на тех, кто “за перемены”, и тех, кто “держится за старое”. Консерваторы и фундаменталисты действительно являются совершенно разными “партиями”. Фундаменталисты у Митрохина охарактеризованы неплохо, модернисты — тоже, хотя для первых не хватило существенных деталей и социологических обобщений. Явление-то интересное именно для социологии. Но консерваторы описаны едва ли удовлетворительно: “Они осуждают и фундаменталистов, и либералов за радикализм и стремление к модернизации (в том числе консервативной)… Для них идеалом жизни Церкви является вторая половина XIX века. Поэтому они ревностные сторонники возрождения храмов, богатого их украшения”. Любовь к украшению храмов едва ли может быть сочтена особенной, отличительной чертой, равно как и неприятие крайностей. И вывод автора о том, что некоторые фундаменталисты делают крен в сторону консерватизма, оставляет впечатление, что консерваторы просто более умеренны, чем первые. У Митрохина консерваторы связываются с личностью архимандрита Иоанна (Крестьянкина), старца Псково-Печерского монастыря, который всегда был убежденным противником фундаментализма, панического параноидального эсхатологизма и всякого рода кликушества. И дело не в том, что Иоанн — “правее”, или “левее”, или ближе к “центру”. На самом деле различия — не в разных точках на одной прямой, а в существовании разных плоскостей. Очень важное наблюдение Митрохина: консерваторы, как правило, рукоположены еще в советское время. Это многое объясняет, и, конечно, дело не в возрастном консерватизме. Это означает, что приход в Церковь или к служению состоялся не на волне распада советской ценностной системы, не в отравленной атмосфере того времени — поэтому он был аскетически более выверен, за ним была внутренняя культура. Экзальтированное, болезненное состояние общества 90-х годов надолго оставило след в Церкви — в виде эстетствующего визионерства, политического фанатизма, инфантильной восторженности. Говоря языком Церкви, питательная сила фундаментализма — этопрелесть,но эта область суждений, конечно, уже выходит за рамки социологии. Различие между консерваторами, фундаменталистами и модернистами лежит не в сфере идей, хотя отчасти и в ней тоже. Это разные установки, разная, если угодно, внешняя, социальная направленность, разная душевная организация (ксенофобия, мнительность и т. п. у фундаменталистов). У Митрохина, на наш взгляд, найден довольно поверхностный признак: дескать, идеал фундаменталистов — XV — XVI века, а у консерваторов — XIX век. Разница скорее в том, что консерваторы не делают упор на этатизме, на тотальном “воцерковленном” быте, не грезят о “золотом веке”, то есть околлективном“спасении” Руси, и в этом отношении менее подвержены болезням эпохи.
