В «Тихих соснах» я стал самым прилежным участником групповых занятий, которые проводила Триша, по йоге, стретчингу и пилатесу, куда сумел заманить даже кое-кого из компании Большого Пита. Даже начал практиковать упражнения по правильному дыханию, узрев в занудных лекциях, которые нам читали на эту тему, пару зерен истины, которые я в свое время усвоил от одного из своих учителей, многоопытного сержанта-детектива Филипса.
Я питался исключительно здоровой больничной пищей, ни на шаг не отступая от тщательно продуманной для меня диеты, но ел много и охотно, с удовольствием следя за тем, как мой организм, возвращаясь к нормальному режиму работы, быстро набирает вес, и кости перестают выпирать из-под кожи. В свободные от физкультуры и сильных болей часы, в зависимости от настроя, я либо учился восточной практике медитации, основываясь на материалах из Интернета, либо же внимательно штудировал нормы законодательства и моего контракта, которые касались моего обеспечения после его расторжения.
Честно говоря, каждое из моих усилий было каплей в том море боли, которое я испытывал. Но вместе они складывались в ручеек, который, хоть и помалу, но все же позволял мне вновь обрести контроль над своим духом и стать хозяином своего тела. Кошмары начали преследовать меня меньше, хотя и не отступали совсем, и иными ночами я даже как следует высыпался.
19-го апреля мне поступило извещение о том, что через две недели мне предстоит предстать перед медицинской комиссией, которая примет решение насчет дальнейшего действия моего контракта. Узнав об этой новости, Перельман заявил, что мне нужно немедленно ложиться на завершающую операцию на моей правой ноге, которую он планировал провести перед моей выпиской. Он обещал, что после этой операции бионический протез коленной чашечки заработает совсем хорошо, и спорить с ним я не стал.
— Знаешь, — печально рассказал я Ульрике апрельским вечером 26-го, когда меня временно перевели обратно в палату после операции на коленной чашечке. — Осталась всего неделя до моей медкомиссии. Но я не могу заставить себя думать о том, что со мной произойдет после выписки.
— Я бы на твоем месте, наверное, думала о людях, с которыми смогу увидеться спустя столько лет, — воодушевленно произнесла медсестра.
— Я же говорил, что у меня нет близких, — помотал головой я. — Родственников не осталось. Настоящих друзей не было с детства. Товарищи, с которыми я не выходил на связь почти пять лет, вряд ли чем-то отличаются от чужих людей. Да никто из них, наверное, и не узнал бы меня в моем нынешнем виде. Знаешь, Ульрика? Когда мне дадут коммуникатор, я не назову ни одного абонента, с которым захочу связаться.
Медсестра грустно посмотрела на меня, но ничего не произнесла. Я уже знал, что ее родителей нет в живых, но у нее было много друзей. И, хоть она и не делилась этим со мной, я слышал от Габриэлы, что у нее есть жених. Добрая душа позволяла ей ощутить ко мне сострадание, но истинной глубины тоски и одиночества ей не понять. Пожалуй, я сам начинал понимать их только сейчас.
— Ты со всем справишься, Димитрис, — сказала Ульрика убежденно. — Ты очень сильный человек. Я же говорила, что никогда еще не встречала людей, подобных тебе.
В этот момент раздался стук. В палату заглянул несколько озабоченный санитар, и необычным для этого дюжего хлопца робким голоском сказал:
— К пациенту пришли. Главврач приказал впустить и оставить наедине.
— Кто пришел?! Доктор Перельман приказал не беспокоить после операции, — хмурясь, мгновенно отреагировала на это вторжение медсестра.
Едва я разглядел обеспокоенность на лице санитара, как вспомнил о Штагере и Майлсе. И решил, что догадался, кто решил ко мне в преддверии медкомиссии.
Но я ошибся.
— А я все-таки побеспокою, — отодвигая санитара плечом, произнес широкоплечий человек в повседневном чёрно-сером камуфляже без знаков различия. — Оставьте нас!
Командирский бас возымел действие — Ульрика, еще мгновение назад преисполненная решимости оберегать мой покой, покорно выпорхнула из палаты.
Я знал лишь одного человека, способного подчинить своей воле всех, кто встречается на его пути. Привставая на локте, я с изумлением вгляделся в черты лица нежданного посетителя. И почувствовал, как меня обжигает изнутри ярость.
— Ты! — выдохнул я, не в силах сдержать гнева.
§ 64
Чхон холодно усмехнулся и прикрыл за собой дверь.
Внезапно я почувствовал себя невероятно беспомощным и уязвимым, оставшись в палате наедине с ним, с ногой, подвешенной на специальном приспособлении под углом сорок пять градусов к телу. Мне захотелось окликнуть медсестру, но я понимал, что это бесполезно — никто не посмеет препятствовать генералу, даже если он прямо сейчас склонится ко мне и задушит голыми руками.
— Ты думал, я совсем позабыл о тебе, триста двадцать четвертый? — промурлыкал генерал, плавным движением придвигая табуретку и садясь у изголовья моей кровати. — Признаюсь, ты чертовски прав. Но когда мне доложили, что ты оклемался, клянусь, я удивился. Таких живучих ублюдков не сыскать даже в Легионе.
