— Посмотри вокруг, солдат. Видишь, как набухают почки на ветвях деревьев? Слышишь, как щебечут птицы? Природа радуется приходу весны, восторженно встречает солнечные лучи, стремится к жизни. Вопреки всему. То же самое происходит сейчас и со всем нашим обществом. За нашими спинами — долгая и суровая зима. Чтобы пережить ее, нам приходилось иногда жечь дорогие нам вещи в пламени печи. Но мы сделали это, и выжили. Впереди лежат мир и спокойствие, которые дались дорогой ценой. Многое разрушено, и многое предстоит построить…
— Да ты, мать твою, поэт, Штагер. Может, давай к делу?
— Чего ты добиваешься, пытаясь вытащить на свет скелеты прошедшей войны?
— Эти «скелеты» — живые люди, полковник, — горестно ответил я. — Мы тоже хотим радоваться этой весне. Но наши души обожжены в пламени этой чертовой войны, где нам приходилось делать ужасные вещи. А тела отравлены ядом, которым вы нас накачали. Вы считаете, что это справедливо — выбросить нас всех на помойку?
— Капитан, вас не выбрасывают на помойку, — терпеливо ответил Майлс. — Вы будете обеспечены, фактически, до конца своей жизни, если разумно распорядитесь своим вознаграждением по контракту. Все, что от вас требуется взамен — не совершать действий, которые способны нарушить покой и мир в нашем обществе. Тот самый мир, за который вы так храбро сражались.
— Мир, о котором вы говорите, возведен на фундаменте из миллионов человеческих тел.
— Таков любой, — покачал головой Штагер. — Война — это зло, капитан. На войне свои законы. Мы не хотели этой войны. Она была неизбежна лишь из-за имперских амбиций врага. Вам пришлось пройти через ад. Но теперь все позади. Я прошу вас, просто по-человечески прошу — не портите себе жизнь.
— Посмотрите на меня, — печально улыбнулся я, одаривая весенние деревья горькой усмешкой. — Вы считаете, что мою жизнь еще что-то может испортить?
— Вы — неглупый человек, Димитрис, — поставил точку в разговоре Штагер, хлопая меня по плечу. — Я верю, что вы сделаете правильный выбор. И Роберт тоже в это верит.
Я провожал этих двоих взглядом, пока они не скрылись с глаз долой в дальнем конце парка. По лицу блуждала грустная задумчивая улыбка. Сам не заметил, как ко мне подошла, отделившись от группы медсестер, Ульрика.
— Кто это был, Димитрис? Они — от твоего работодателя?
— Да. Можно сказать и так.
— Мне показалось, или ты чем-то расстроен?
Этот вопрос заставил меня крепко-накрепко задуматься.
— Это не совсем то слово. Скорее — разочарован, — произнес я устало.
— Чем?
— Всем. Жизнью. Миром. Людьми. Таким, как все это оказалось.
Я закусил губу, думая, как выразить свою мысль.
— Знаешь, мои родители учили меня чему-то доброму и хорошему. Но на самом деле… на самом деле есть лишь холод и жестокость, которые правят миром. Что-то изменилось во всех нас. Какая-то системная ошибка. Будто в компьютере. Мы, люди, лишились чего-то очень важного. Может, это случилось в тот день, когда сгорел Старый мир. А может быть, еще раньше. Не знаю.
Ульрика не перебивала меня, и я продолжал.
— Может быть, мы забыли Бога. Утратили путь. Не знаю, как это назвать. Но какая-то искра погасла в нас. Люди, которых я вижу вокруг, лишены чего-то очень важного. Того, что невозможно потрогать на ощупь, и ты никогда не ощутишь его наличие, но иногда ты способен ощутить утрату. Моя мать верила, что такая неосязаемая вещь существует. И называла ее — «душа».
Я расстроенно покачал головой.
— Быть может, фанатики правы. Может, во время Апокалипсиса нам всем суждено было умереть. А те, кто выжили, вопреки воле высших сил — больше уже и не люди?
Заметив, что я долго молчу, Ульрика мягко взяла меня под руку, уже напрягшуюся от держания костылей, и тихо, простодушно сказала:
— Но ведь эта искра была в твоих родителях, если они научили тебя этому. И в тебе она есть. Иначе ты не говорил бы того, что сказал.
Я с удивлением посмотрел на девушку.
— Но что это меняет?
— Все, — пожала плечами она.
Я неопределенно кивнул, задумываясь о ее простых и верных словах. Но оказалось, что она приберегла для меня еще кое-что.
— Если ты видишь в этом мире зло, или злых людей, то проблема не в тебе. И не в мире. Проблема лишь в конкретном зле. И конкретных злых людях.
— Все очень сложно, Ульрика. Мир не делится на черное и белое. Добра и зла в чистом виде не бывает…
— Ты не веришь в это, правда? — улыбнулась она.
Некоторое время я молчал. Затем улыбнулся в ответ, признавая ее правоту.
— Никогда не верил, — признал я.
— То, что ты называешь «искрой», или «душой», всегда позволит нам отличить добро от зла. Не важно, какой мир нас окружает. Мы несем свое тепло и свой свет в себе, не позволяем ему погаснуть. И он есть в мире, пока он есть в нас. Мы вольны поступать так, как считаем правильным. И наши поступки действительно меняют мир. Даже если мы сами этого не понимаем. Крошечное добро, сделанное одному человеку, иногда способно изменить все, таким способом, который мы сами никогда не смогли бы предвидеть.
Она улыбнулась еще шире:
