К счастью, искусственно обезболенных и уже по одному по этому выпадающих из психологического контекста или, наоборот, насильно вставленных в него произведений вроде “Булата и злата”, “Острова” или сентенции по случаю находки считавшейся утерянной партитуры Вивальди1 в рецензируемом сборнике совсем немного, раз-два и обчелся. На них, проглядывая наискосок, переводишь дух — перед тем, как остаться с глазу на глаз с унизительными для самолюбия россиян переменами:
Сгнили начисто крепи-сваи,
И в преддверии похорон
Побирается на развале
Это лучшее из времен.
Костерю его что есть мочи,
Но начхать ему на печать:
Говори и пиши, что хочешь, —
Слушать некому и читать.
И, грозя несусветным игом,
По столицам и по углам
Глушит нас уголовным рыком
Не грядущий, а сущий хам.
Понастырней он и пошире
Всех рабов да и всех господ.
Восхвалив его, заслужили
И приход его, и приплод.
Еще бесперспективнее выглядит постсоветская новь в короткой поэме “Дно”, где дно — не знак придонной глубины-тайны, а всего лишь задворки мировой цивилизации, куда ходом вещей сбрасываются забракованные прогрессом тупиковые варианты Великого Эксперимента. Причем, по Корнилову, не в том даже злосчастье, что народ “доведен до дна”, откуда никому, кроме “штукованных ребят”,
Праздники, да субботы,
Да воскресные дни,
И навалом свободы,
И с лихвой болтовни.
И такая отрада —
Попросту благодать! —
Оттого, что не надо
Никого догонять.
“Похоронный” пафос, с каким при первом чтении “Перемен” соглашаешься почти без сопротивления, по размышлении зрелом мог бы, наверное, вызвать пусть и осторожное, но все-таки несогласие со столь жестким диагнозом, если бы... Если бы перемены в сюжете собственной судьбы автора, во всяком случае те, что зафиксированы в рецензируемом сборнике, не оказывались в итоге покорными “общему закону”.
Лев Аннинский (в биографическом словаре “Русские писатели XX века”) довольно точно описал, хотя и не объяснил, парадокс Владимира Корнилова:
