Сандомирская отмечает, что, читая рукопись Киселевой, “не можешь понять, почему из ее кругозора совершенно выпадает малейшее свидетельство о сталинских репрессиях” — то ли Киселева идентифицировалась с режимом, то ли вытеснила из памяти соответствующие воспоминания9. В связи с этим скажу, что, читая книгу Сандомирской, в очередной раз обнаруживаешь, что так называемый “исторический опыт” — это горькая фикция.
Автору, выросшему (а может быть, и родившемуся)после смерти Сталина,как бы не приходит в голову, что полуграмотная пенсионерка Киселева была скорее всего достаточно научена жизнью, чтобы и в 1987 году не доверять подобные мысли бумаге. Даже если бы такие мысли у нее были — в чем Сандомирская справедливо сомневается.
Обширные цитаты из записок Киселевой позволяют составить представление о том, как выглядел искренний и неподдельный, но притом вполнетоталитарныйдискурс рядового человека советской эпохи и каков внутренний мир человека, выражающего себя этим языком в этом дискурсе.
Глава с цитатами из текста Киселевой построена в соответствии с выделенными Сандомирской тематическими клише типа “защитник Родины”, “сыновья Родины” и т. п. На мой взгляд, этот прием нерезультативен, ибо заведомо ведет к тавтологии. Если бы объектом анализа были не записки жительницы провинциального городка, а, допустим, дневник колхозницы из глухой деревни, где нет ни газет, ни телевизора, то и здесь было бы крайне наивно предполагать, что о войне или политике такой автор сможет писать, не используя клише, а именно “своими словами”. Однако в последнем случае исследовательский интерес был бы в том, откуда в столь “особом” случае заимствовался бы дискурс.
Возвращаясь к уже упомянутой книге Зорина, подчеркну, что чтение книги Сандомирской “на фоне” текста Зорина полезнодля выявления тенденций внутри науки.Перед нами кардинально разные типы научного дискурса. Сандомирская, будучи по самоидентификации лингвистом, отнюдь не озабочена строгостью своих этюдов. В противоположность ей Зорин, для которого референтным фоном являются не только “новый историзм”10 и антропология Гирца, но и идеологически проинтерпретированные метафоры событий 1991 — 1993 годов, остается академическим ученым.
