Редко-редко ощущаешь, чтобы стих Самойлова родился из душевного порыва, толчка. Нет стихов, рвущихся из сердца. Часто стих проворачивается вхолостую, никак не увлекая за собою душу читателя. Так и стихи, которые следовало бы назвать любовными, большей частью холодны. Нет страстей, вихрей, находок, всё очень уравновешенно. (Тут выдаётся — “Пахло соломой в сарае...” и жестокая “Алёнушка”.) Да и сам объясняет: “Я никогда не пребывал / В любовном исступленье Блока, / Не ведал ревности Востока, / Платок в слезах не целовал”. Но вслед тому, ещё за несколькими холодными — мольба: “О господи, подай любви!” Поэтому и мало убеждает рассудительное: “А мы уже прошли сквозь белое каленье, / Теперь пора остыть и обрести закал”, — как раз “белого каленья” на его 60-летнем жизненном пути нам и не проявлено. Бывает тонкая печаль (“Средь шумного бала...”, “Когда-нибудь...”) — о непоправимой разлуке, о несоединении (“Баллада”). Бывают — неопределённые грёзы, через сновидения. К старости стихи всё более печальны.
В самые поздние годы постигает поэта цепочка стихов явно о семейном разладе, особенно нелёгком в таком возрасте. И здесь, от горя, прорывается глубокое чувство (“Под утро”, “Я вас измучил не разлукой...”, “Фантазия”, “Простите, милые...”, “На рассвете”, “Я написал стихи о нелюбви...”). Все эти стихи как бы прикрыты — и неловко — циклом “Беатриче”. Неловко, потому что цикла такого по сути нет, лишь три стихотворения с назывными из Данте именами. “По окончанье этой грустной драмы / Пусть Беатриче снова просквозит”. Вот в этих пробравших душу автора стихах — появляется и афористичность строк.
Пейзажные мотивы у Самойлова часты (пейзаж — из главных объектов его наблюдений): “Подмосковье”, “Позднее лето”, “Красная осень”, “Начало зимних дней”, “Перед снегом”; замечательно: “Вода устала петь, устала течь <...> / Ей хочется утратить речь, залечь / И там, где залегла, там оставаться”, — но к концу этот лаконичный стих чуть передлинён.
