Бирс вполне мог бы оказаться среди авторов1 борхесовской “Антологии фантастической литературы”. Один из самых верных учеников Эдгара Алана По, он обожал причудливые сюжетные построения; впрочем, в его загадках не было и следа математической логики “Золотого жука” или “Убийства на улице Морг”. Ветеран Гражданской войны, калифорнийский журналист эпохи “позолоченного века”, он уже не обожествлял человеческий разум, да и энергетика жителя Западного побережья США была иной, нежели у тихого пьяницы из Новой Англии. В рецензируемом издании (как и во всей серии “Азбука-классика”) бесконечно интересно одно обстоятельство: книга есть не что иное, как перепечатка советского издания 1966 года. Кто сейчас отправится в библиотеки искать переводной том тридцатичетырехлетней давности? Между тем эти переиздания — памятник не только нынешней культурно-исторической эпохе (с проснувшимся вдруг интересом к переводным героям “эпохи застоя” — Вирджинии Вулф или Габриелю Гарсиа Маркесу), но и той эпохе, когда эта книга была впервые напечатана по-русски. В каком ряду тогда воспринимался Амброз Бирс? Почти исключительно — во фронтовом, военном: Хемингуэй, Олдингтон, Ремарк. Ужасы войны, отвращение к красивым словесам, окопная правда. И действительно, достаточно прочитать этот, например, отрывок из Бирса, чтобы понять, с каких батальных полей явился в американскую прозу Хемингуэй: “Отталкивающее зрелище являли собой эти трупы, отнюдь не героическое, и доблестный их пример никого не способен был вдохновить. Да, они пали на поле чести, но поле чести было такое мокрое! Это сильно меняет дело”. Но то — советские шестидесятые; время, когда кого-то интересовала “правда”. Настоящая “правда”, в том числе и о войне. Сейчас же, в 2000 году, меня занимает несколько другое. Как пишет автор послесловия Ю. Ковалев, “полное собрание сочинений Бирса, подготовленное им самим, насчитывает двенадцать томов, заполненных стихами, рассказами, сатирическими памфлетами, очерками, политической публицистикой, литературно-критическими статьями, а также многочисленными образцами газетно-журнальных публикаций, совокупно именуемых журналистикой”. Я вспоминаю другого англоязычного писателя, такого же “весельчака” и “жизнелюба”, оставившего после себя столь же пестрое собрание сочинений. Это Томас Де Куинси. Американец сочинил “Словарь циника”, англичанин — “Исповедь англичанина, употребляющего опий”. И тот и другой, перефразируя Борхеса, не столько писатель, сколько целая литература.
