Сладкое дыхание девушки совсем близко. Губы Нового чувствуют жар, который разливается по всему телу и вспыхивает в груди. Ноги слабеют, и земля его больше не держит, и можно воспарить вместе с ней над всем этим миром с его ничего не значащей суетой…
«Я помогу тебе», – обещают ее глаза.
Аманда. Нет ничего странного в том, что Сол любит ее. Да, все Новые бесполы, но в их генах всё же присутствует мужское начало. Даже в христианских мифах Бог создал сначала мужчину – Адама. И если Бог импровизировал и не знал, что позже создаст Еву, то первый мужчина должен был быть бесполым, таким же, как Сол.
Изумрудное сияние ее глаз блекнет. Веки опускаются. Нет, нет…
Что-то произошло, что-то непоправимое, страшное. Аманда исчезла, хотя он до сих пор чувствует тепло ее тела. Она здесь, совсем близко, но… не рядом. Где же она?
– Сол, – с усилием выговаривают губы той, совсем не знакомой, – странно, что ты не человек.
Прежде чем затихает последнее слово, по слуху ударяет нестерпимый гул. Вернее, звон, будто металлом бьют по металлу. После каждого удара пространство вибрирует, и эти волны хлещут по сознанию, отчего кажется, что мир вот-вот разлетится вдребезги, а его осколки вонзятся в замершее сердце.
Из радиоприемника больше не звучит баритон Макса. Динамики тихо и мерно хрипят, отчего перед закрытыми глазами пробегает черно-белая рябь. Сол с трудом разлепляет веки. В голове звенит, но источником звона оказывается стеклянная панель. На ней – какое-то странное мельтешение.
Сол садится, помогая себе руками. В камине всё еще горит огонь, а за окном до сих пор ночь. Похоже, он спал всего несколько минут.
На панели виден тот самый офицер, что командовал полицейскими прошлой ночью. Он стоит, сцепив руки за спиной, переступает с ноги на ногу, чего-то настойчиво дожидаясь. А переливистый звон всё не утихает.
Подвальная дверь открывается, в комнату заходит хозяин дома. Он смотрит на входную дверь, затем поворачивается и быстрым шагом направляется в гостиную.
– Ни звука, – низким голосом говорит Журавль Солу, остановившись за диваном. Бросив короткий взгляд на панель, где в той же позе стоит офицер, он шевелит руками, и стеклянная перегородка затягивается непрозрачным рисунком сплетенных растений, скрывая гостиную от посторонних глаз.
Сол смотрит на старика: глаза его почернели, лицо осунулось. Видно, что он до крайней степени устал и не хочет принимать гостей, но всё же отворачивается и идет в прихожую.
Слышится звук отпираемой двери – трель звонка стихает, – и через некоторое время хозяин говорит: «Проходи». Шаги, и снова, только по-английски: «Нет, Грин, пожалуйста, сюда, за стол».
Они отодвигают стулья, чуть слышно кряхтят. Всё это приглушенно – перегородки фильтруют все звуки.
– Эх, Миша, – раздается уже знакомый голос офицера, – что же это происходит? Они ведь…
– Сейчас, – отрывисто произносит хозяин.
Доносится негромкий звон стекла.
На панели по листкам папоротника начинают бить капли – где-то в зазеркалье пошел дождь. Вот одна серебристая бусина стекает по зеленой поверхности, размазывая саму себя, и повисает на краю, ухватившись хвостиком, отчего весь лист содрогается. Плеск наливаемой в стакан жидкости отвлекает Сола от созерцания.
– Они же всех убили… – Голос офицера дрожит. Он отхлебывает из стакана, после чего продолжает: – Целую клинику, Миша. Там же Юлия моя лежала… Мой ребенок…
– Господи, – выдыхает Журавль. Его голос приглушен еще сильнее – должно быть, он прикрывает рот ладонью. – Я ведь уехал оттуда… даже не думал…
Повисает долгое гнетущее молчание. Слышны только всхлипы и судорожные вздохи офицера.
– А НИИ? – наконец выдавливает Журавль.
– Нет больше НИИ. – Это звучит так гулко, что Солу представляется, как полицейский спрятал лицо в согнутый локоть и опустил голову на стол. Тут он, видимо подняв голову, неожиданно громко продолжает: – Я знаю, что вы делали там какое-то лекарство для этих… Новых. Черт вас дери, что же вы задумали?! В какую, мать вашу, игру вы играете?!
Журавль бросается успокаивать гостя, мол, дети спят, жена тоже. Вновь слышится плеск наливаемой жидкости.
– Всё, – прекращает офицер. – Держусь.
– Ты выпей, легче станет. Слушай, мне правда очень жаль. Сочувствую твоей потере…
– Она была такой… – говорит офицер после недолгого молчания. Слышно, как стакан стучит о стол, перекатывается по поверхности. – Моя Юлия… Я не могу, Миша, не могу…
А капли всё стекают по папоротнику, и кажется, что мерный шум из динамиков радио – это шум дождя.
– Может, у нас родился бы живой ребенок… Ты бы принял роды, а? У тебя же все живые…
Журавль не отвечает.
– Как страшен наш век, – со вздохом продолжает офицер. Язык его чуть заплетается. – Даже во время самых ужасных катастроф прошлого не гибло столько людей. Миллиарды ни в чём не повинных, понимаешь? Миша, понимаешь?! И всё это – цена минувшей утопии? Да хоть кто-нибудь сейчас помнит те счастливые года? Может, ты? Помнишь?..
Журавль молчит.
