Последовательно отстаивая «римскую идею», но ничуть не умаляя императорское достоинство, папа св. Лев Великий без тени смущения пишет царю: «Давно – изначала на бывших Соборах мы получили такое полномочие от Блаженнейшего Петра, первого из апостолов, что имеем авторитет столько защищать истину ради вашего мира, чтобы при ее ограждении никому не было дозволено возмущать ее в ком-либо, пока, наконец, совсем не будет удален вред»[874].
В переписке царственных особ после «Разбойного собора» нередко можно обнаружить те же мотивы: «Блаженнейший епископ города Рима, за которым древность преимущественно перед всеми признала первенство священства, должен иметь место и возможность судить о вере и священниках»[875].
Но, пожалуй, наиболее хрестоматийные слова о первенстве апостолика прозвучали даже не со стороны одного из пап, а из уст императора Западной части Римской империи Валентиниана III. 8 июля 445 г. в указе о посвящении в духовный сан некоего Илария Арлеанского он пишет: «Итак, поскольку первенство Апостольского престола подтверждено добродетелью св. Петра, который является наследником епископской короны, честью города римлян, а также властью Собора, не допустим же, чтобы кто-либо осмелился совершить что-нибудь противозаконное, умаляющее власть этого престола. Мир среди церквей наступит только тогда, когда мир признает своего властителя (выделено мной. – А. В.)»[876].
С течением времени объективные обстоятельства последовательно укрепляли те идеи, которые развились во времена древней Церкви. С точки зрения культуры Восток всегда был более развит, чем Запад, а вследствие потрясений V—VI вв. культурный слой в Риме сузился донельзя. И богословие все более и более замыкается в небольшом круге клириков, классический язык которых казался остальной массе латинян иностранным наречием. Миряне последовательно отодвигались от участия в церковной жизни, напротив, клирики все более втягивались в политическую жизнь Рима.
Наоборот, на Востоке считалось само собой разумеющимся, что обсуждение богословских вопросов доступно для образованных мирян, и поэтому представлялось, что только вся Церковь в целом может хранить истину. Поэтому здесь всегда большое значение имело общественное мнение, не останавливающееся перед критикой отдельных патриархов, императоров и клириков. Отсюда и происходит многовековое различие в понимании существа церковной власти. На Востоке царь откровенно и всесторонне вмешивался в дела Церкви, на Западе все более укрепляется идея об абсолютном верховенстве Римской кафедры[877].
Нелепо утверждение, будто все Римские папы традиционно стремились обосновать свою богословскую непогрешимость – это были слишком тонкие в большинстве своем и умные фигуры, чтобы решиться на такой поступок. Но вообще сама идея о непогрешимости или меньшей предрасположенности к греху – признания которой за собой так чаяли остальные митрополиты и патриархи, явилось естественным следствием того древнего обычая, когда церковные общины имели обыкновение сообщать друг другу о соседних кафедрах и характере исповедания ее епископа.
Потом такая практика вошла в каноны, где, под видом указания места иерархов Поместных церквей среди остальных уважаемых кафедр, фактически был закреплен тот не провозглашаемый еще вслух тезис, будто именно эти Церкви и соответственно их предстоятели наименее подвержены греху, чем кто-либо остальной. Это не было сделано специально, но сам обычай справляться у этих патриархов о вопросах веры должен был предполагать презумпцию истинного ответа, каков бы ни был вопрос. От этого же умозаключения до прямого признания непогрешимости того или иного епископа остается сделать только шаг; удивительно и чудесно, что он делался очень долго, вплоть до I Ватиканского собора (1869—1870).
Александрийская церковь. Как гласит Предание, Александрийская церковь была основана евангелистом Марком, учеником святого апостола Петра, и в Египте еще долгое время служили Литургию, составленную лично им. Благодаря господствующим здесь научным интересам в Александрии рано появились богословские школы. Местное население – копты – отличалось особым аскетизмом и готово было претерпеть любые пытки за Христа. Кроме того, эти области Египта были чрезвычайно плотно заселены (для своего времени, разумеется), так что население насчитывало более 1 млн человек, а количество епархий, подчинявшихся Александрийскому епископу, – более 100.
