Для Александрии и Рима это был как удар грома среди ясного неба. Первоначально Александрия смиренно приняла решение императора (а то, что это его решение, никто не сомневался), но последующие епископы этой патриархии – Тимофей, Феофил, св. Кирилл, Диоскор действовали так, словно никакого 3‑го правила не существует. Александрия долго считала Константинопольского собрата «выскочкой», а в столице в свою очередь Александрийского патриарха называли не иначе как «Египтянин»[906].
Александрия быстро нашла себе союзника. Хотя рождение 3‑го канона действительно не обуславливалось антиримскими настроениями на Востоке, но, конечно же, затрагивало интересы Рима, который до этого всегда поддерживал хорошие отношения с Александрией, да и в целом был покороблен сравнением себя с ранее совершенно незначительным в церковной среде городом. Особенно обидным было титулование Константинополя «Новым Римом», что на фоне многовековой истории столицы великой Империи и еще не истребленного провинциализма разросшегося Византия выглядело для латинян каким-то неудачным анекдотом.
В Риме преимущества Константинопольского патриарха не признали – он вообще там едва ли считался persona grata. Во-первых, в Италии действительно опасались роста авторитета столичной кафедры, особенно в условиях военного времени, когда Рим и так оказался забытым императорами Запада, привыкшими уже жить в Равенне. Во-вторых, между Римом и Константинополем шел довольно оживленный спор из-за Восточной Иллирики, который в гражданском отношении зависел от Константинополя, а в церковном – от Рима. Потом, как мы видели, эта провинция совершенно отошла к Константинополю, что вызвало еще более резкое охлаждение отношений, так что уже при патриархе Аттике столичный клир открыто конфронтировал с западным[907].
На Аквилейском соборе в Италии, куда за апелляцией прибыл обиженный Максим, отцы откровенно возмущались тем, что поставление Нектария (381—397) Константинопольским патриархом и Флавиана (381—404) Антиохийским архиереем произошло без консультаций с Римским папой, западными епископами и вообще без созыва Вселенского Собора в Риме, «который считается первым престолом в христианском мире даже на Востоке». Но опять, как и раньше, все решила личная воля императора, не оценившего подобные кардинальные предложения по вмешательству в дела Восточной Церкви[908].
Правда, следует иметь в виду, что негативное отношение св. Амвросия Медиоланского ко II Вселенскому Собору было обусловлено не прямым пренебрежением «восточными» папского престола; просто в силу своего убеждения святитель полагал, что такие вопросы должны решать исключительно с участием всей Вселенской Церкви, а не одной ее части.
Но сами Константинопольские архипастыри до некоторого времени оставались в стороне от споров за первенство между патриархатами, выступая, скорее, в качестве стороны, принимающей один за другим дары императоров, чем самостоятельно борющейся за прерогативы. Правда (первый «звонок»), вскоре после II Вселенского Собора, в 394 г., Константинопольский архиерей Нектарий фактически единолично руководил всем ходом заседания синода, давая слово или ограничивая выступления остальных восточных архипастырей по своей воле[909].
Кроме того, в отличие от Запада, на Востоке не было единого могущественного митрополита; здесь образовалось множество равных по положению церковных центров, главы которых и их честолюбивые настроения не дали сложиться власти одного папы Востока. Кроме того, императоры довольно четко следили за перипетиями этой борьбы, внося в нее свои коррективы и не допуская ущемления своих прав, как глав Римского мира и Церкви.
Желая поддержать престиж «своих» архиереев, императоры начали ставить на эту кафедру выходцев из других, более авторитетных патриархий. И новые архиепископы стали действовать в том духе, который навевал им пример Римского папы и статус второй кафедры в Кафолической Церкви. Святитель Иоанн Златоуст просвещал церкви Фракии, Азии и Понта задолго до Халкидонского Собора. А это, по мнению тех, кто желал обосновать его действия, свидетельствовало о том, что эти епархии уже и тогда зависели от Константинополя[910].
Его преемник Аттик (406—425) разрешал спор Фригийских епископов Агапита и Феодосия, рукоположил ритора Сильвана епископом Филиппопольским в Родопе, а спустя 3 года перевел его в Троаду, поскольку прежний климат был для Сильвана слишком суров. Он же пытался, имея защиту в лице императора св. Феодосия Младшего, подчинить своей власти Эпир, Македонию, Фессалию и Ахайю, которые хотя в государственном отношении принадлежали еще со времен св. Феодосия Великого Восточной империи, но в церковном отношении находились в ведении Апостольского престола[911].
