Приблизившись к Хистотлю на десяток метров, я вытянул из ножен свою саблю, а другой рукой потянулся за пистолем, внимательно при этом смотря на воина. Он был недвижим и смотрел куда-то сквозь меня. Понимая, что жестокий бой мне сейчас ни к чему, я направил пистоль прямиком в голову воина и мягко нажал на спуск. Пистолет дёрнулся, облачко дыма вырвалось из ствола, но грохота падающего тела я так и не ощутил. Наоборот, боец рванулся в мою сторону, двигаясь стремительно. Если бы не грохот шагов, то вырвавшийся из облака дыма воин с лёгкостью разрубил мне голову.
Тем не менее я шагнул в сторону, пропуская удар сбоку от себя и ударил в ответ. Сабля врезалась в корпус воина, но пробить кирасу не смогла, со звоном отскочив в сторону. Лагриканец крутанул секиру над головой и тут же обрушил на меня свой мощный удар. Шагнув в сторону, я увернулся и словно в замедленном действии увидел в отполированном лезвии топора своё сосредоточенное лицо. Чтобы поразить меня воин шагнул слишком далеко, подставляя под удар свою опорную ногу. В отличии от верха, всё что было внизу игнорировало защиту, а потому голень была открытой и очень заманчивой мишенью. Разорвав дистанцию быстрым шагом назад, я сделал выпад, целя в так и манящую меня ногу. Однако же абориген был неожиданно более расторопным, чем мне сначала показалось. Не готовясь к новому удару, он незатейливо ткнул меня рукоятью в лоб. Удар не был бы таким страшным, если рукоять снизу не увенчивалась бронзовым четырёхгранным шипом. Потому мне пришлось отпрянуть назад, уворачиваясь от удара, отчего мой выпад оказался куда слабее. Вместо того чтобы врубиться в кость или резануть мышцу, удалось нанести только одну неглубокую рану, которая, правда, стала быстро и обильно кровоточить.
Не смотря на ранение, Хистотоль совсем не выказывал никакого беспокойства. Он отступил на несколько шагов и, перехватив топор удобнее, он принялся кружить, спокойно подставляя спину моим бойцам. При желании его бронированное тело преспокойно бы нашпиговали свинцом, но мои ратники не вмешивались, ведь давно уяснили, что поединки один на один – есть ни что иное, как моё личное развлечение и дело чести. Хистотоль резко сократил дистанцию двумя быстрыми и широкими шагами, и ткнул своей секирой вперёд. Казалось бы, в руках у него не копьё и попасть таким оружием трудно, но я сразу распознал его финт. Лепестки его секиры были расставлены достаточно широко и стоит мне сделать ответный выпад вперёд, не сходя с дистанции и тогда он рванёт своё оружие назад, взрезая мне шею и затылок лезвиями секиры. Потому-то я двинулся в сторону и дёрнулся назад, старая отойти дальше. Одновременно с тем я вытянул из зажима единственный свой метательный кинжал. Хистотоль увидел мой манёвр и оскалился, а я же метнул кинжал просто в сторону головы, особенно не целясь при этом. Заточенная железка не нанесла ему никакого урона, ведь абориген спокойно отбил кинжал рукоятью секиры. Сделал он это настолько просто, будто отмахнув комара, а не смертоносное оружие. Но несколько этих секунд концентрации на ноже мне хватило, чтобы резко двинутся вперёд и вправо. Как бы не храбрился воин императора, но нанесённая ему рана всё же сделала своё дело. Теперь Хистотль двигался несколько медленнее и осторожнее ступал на раненную правую ногу. Этим было просто необходимо воспользоваться.
Пользуясь преимуществом в весе, я стал стремительно огибать воина, заставляя всё больше и больше топтаться на раненной ноге. Сколь бы он не был терпеливым, но постоянная боль от серьёзного ранения выведет из себя любого. Хистотль же долго терпеть не смог, а потому рванулся вперёд, намереваясь закончить нашу схватку. Приблизившись ко мне, он нанёс несколько сокрушительных ударов, которые только чудом не достигли меня. Он пёр вперёд словно кабан, пригнув свою голову и выставив свои бронзовые рога, грозящие пронзить меня, но я отступал назад, подгадывая такой важный момент для контратаки. И он настал.
