«Wahr so», — согласилась горничная.
Перелесов вспомнил не столько самого, отправившегося в Валгаллу через год после его визита на остров миллиардера-мебельщика, сколько неуютное ощущение, что тот смотрел на него из всех углов каменного, застланного оленьими и медвежьими шкурами дома.
Примерно так же сейчас на Перелесова из всех углов России, включая глухой таежный, где крестилась Пятка и исполнял сальто с переворотом кабан, смотрел Сам. Самое удивительное, что Перелесов, угадывавший и знавший практически все, сейчас реально не знал, разрежет ли Сам страну, как торт (по Линдону), возведет ли
В предшествующие инаугурации дни Перелесов по совету экономического чекиста Грибова сидел тихо. Грибов сказал, что списки давно составлены и ждут своего часа. Сначала, пояснил он, грядет легкая точечная зачистка. Ребята спорят, ухмыльнулся он, до или после. Но это будет не та зачистка, о которой все думают.
«А какая?» — поинтересовался Перелесов.
«И не такая, как ты думаешь, — недобро пообещал Грибов. — Не по вершкам, а по корешкам. Вершки, что? Головы, их легко отвинтить, но сразу вырастают новые. Идеи — вот корешки! Перерубишь корешки, головы засохнут, загремят как погремушки вложенными в них горошинами».
Он хотел казаться уверенным, как человек
«Смотри, — посоветовал он, — раньше времени
Ему было не отделаться от мысли, что он сидит в цирке и ждет появления на арене клоуна, но не такого, какой будет смешить почтенную публику, а другого, считающего за коллективного клоуна как раз саму почтенную публику, готовую смеяться и аплодировать всему, что он будет делать. Одесную от клоуна поспешала Пятка в православном платочке. Ошую — крутил сальто с переворотом свирепый кабан.
«А ты посоветуйся со своими, — по-смершевски сощурился Грибов, — не все же возле меня пастись».
«Сказали, иди за генерал-лейтенантом Грибовым, — ответил Перелесов, — он знает куда».
«В камеру! — рявкнул экономический чекист. — Куда еще? Чего нам надо? — с тоской посмотрел в расписной потолок с лепниной и огромной, как распустившая солнечные батареи космическая станция, золотой люстрой по центру. — Все ведь есть. Чего не жить?»
Они встретились в Большом театре на приеме для высших чинов дипломатического корпуса в перерыве премьерного показа балета «Дох Кихот».
«Думаешь, оборвется? — кивнул на люстру Перелесов. — Накроет нас?»
«Пластмасса, — презрительно поморщился Грибов, — с латунным напылением. Скрючится, осыплется через пару лет. Если и накроет, то легко. Таджички с узбечками подметут. Знаешь, сколько украли на реставрации? Второй Большой можно поставить. Но разве когда-нибудь было, — добавил задумчиво, — чтобы все жили хорошо, никто не воровал и всем всего хватало?»
«Было, — решил позлить друга Перелесов, — в СССР Не хорошо, а средне. Воровали, но не театрами. Не всего хватало, но с голода не умирали. Для человечества уже сказка».
«Так чего же ты… — помахал рукой Грибов военному атташе какой-то африканской страны, приветливо приподнявшему леопардовую пилотку. — Куда тянешь?»
«Не я, — напомнил Перелесов крылатые слова Самого: —
«Не до конца цитируешь, — уточнил Грибов. —
«Кто слышал?»
«Кто надо!» — произвел рукой в кармане пиджака некие манипуляции с прямоугольно выступающим сквозь ткань смартфоном экономический чекист. — Что же тогда твой СССР бесславно сдох?» — спросил он уже почти мирно.
«Потому и сдох, — вспомнил тоже бесславно, точнее
Один шанс убивает другой шанс, подумал он, результат — жизнь без шансов. Но остерегся вовлекать в сложную историософскую дискуссию о Великой Отечественной войне, Сталине и Гитлере Грибова.
«Был?» — оттянул Перелесова к приоткрытому с колышущимися многослойными занавесками окну Грибов. Уйдя под волнующуюся кисею, они присели на хрустнувший, определенно не мраморный подоконник, как бы отделились от разноговорящего общества — строгих черных смокингов, благоухающих, в драгоценностях, дам, парадных — в орденах под золотыми погонами — мундиров.
