Перелесов отметил, что у реставраторов Большого все же имелась совесть. Псевдомраморный подоконник хоть и прогнулся под тушей Грибова, но не треснул, не обрушился.
«Возможно, шанс был, — между тем продолжил экономический чекист, отхлебнув из бокала пятилетнего «Hennessy», — да только… непонятный какой-то. Я тут недавно готовил материалы для переговоров по искусственному интеллекту, лезут сейчас к нам с этой хренью, как бы интеллект сам, без нас, не устроил ядерную войну, смотрел документы из железной радиоактивной — никогда не будут рассекречены — папки. Но пришлось распаять и как это… язык сломаешь! денуклеаризировать… Они нам предлагали в восьмидесятых уйти в третий мир, сползти к экватору, строить социализм вместе с индусами, вьетнамцами, китайцами, если получится. Научно доказывали, что социализм у азиатских ребят в крови, на генном, так сказать, уровне. За собой оставляли Европу, Штаты, Канаду с Австралией, Южную Африку, еще что-то, не помню. Чувствовали, суки, что глобальные Юг и Восток их кончат! А тут большой, на две трети мира, СССР: ни богатых, ни бедных, ни белых, ни черных, все одинаково желтенько-смугленькие, всем всего понемногу, по справедливости, кому рис, кому картошку, детишки в школе. Опять же этот… ленинский университет миллионов, нет, уже миллиардов по телевизору, партия наш рулевой, цензура, покой, порядок! Никаких беженцев, никаких мигрантов, никакого терроризма, все — атеисты, никаких попов с муллами и далай-ламами, семья — ячейка государства, дети — наше будущее, естественный товарообмен. Мы им — ресурсы, рабсилу, границу на замке, они нам — товары, технологии, идеи, чтобы всемирный советский народ не закисал. Гармония! У них нулевая рождаемость, у нас — конвейер, могли бы со временем их проглотить, растворить в себе. Тогда вообще — другой мир, новая цивилизация. Поперли бы в космос, растопили Антарктиду, озеленили Сахару… Не договорились с Андроповым. Сказал, мы тоже Запад, будем как вы, влезем в ваш проект. Принимай нас, Суоми-красавица! Была такая военная песня, выучил, наверное, в Карелии в советско-финскую, когда мы Выборг оттяпали. Стали, влезли, б..! Сейчас расхлебываем», — забился в занавеске, как огромный пингвин, Грибов.
«Ему-то что, — помог выпростаться другу из вертикальных белых волн Перелесов. — Говорят, знал, что жить всего ничего».
«Ошибаешься, — хмуро зыркнул по сторонам Грибов. — Хотел жить вечно, как твои…» — замолчал.
«Пилигримы, — подсказал Перелесов. — Они просят у Христа жизни вечной и беспечной».
«Выпросили?» — поставил пустой бокал на подоконник экономический чекист. Хотел подозвать официанта, но тот прошел мимо. Видимо, в его функции не входило обслуживать укрывшихся за занавесками неустановленных лиц.
Неужели знает, посмотрел в окно на опутанные светящимися гирляндами деревья Перелесов. Вряд ли, столько лет прошло.
Весна в год всероссийского молебна получилась ранней. Президент выбрал отличное время для инаугурации. Он входил в народ, как вечная весна в природу.
Тепло могло спокойно перетечь в лето. Но могло и морозно побить поверившую в него природу. Перелесов давно понял, что тайн нет, а потому не любил врать. Когда это было невозможно, он старался уйти дальше правды, дальше истины — туда, где жалкие человеческие категории превращались из распустивших перья художественных жар-птиц, сиринов и алконостов в ощипанные тушки конвейерных бройлеров. Здесь он брал пример с Самого. Перелесов навсегда запомнил его ответ обнаглевшему журналисту, выкрикнувшему на
«Даже если выпросили, — ответил Перелесов, — я не буду первым, кому они об этом сообщат».
«А ведь в это все упирается. Пошли отсюда! — Грибов решительно раздвинул занавески, и они с Перелесовым, как из пены морской, выбрались к роялю, за который как раз усаживался, разминая длинные пальцы, парнишка в черной блузе и лакированных сценических туфлях. Волосы у него на затылке были схвачены в хвостик, как если бы из черепушки бил родничок. — Я тоже раньше думал, что коммунисты не боятся смерти, — продолжил Грибов уже на лестнице, — ан нет!».
Перелесову сразу вспомнилась Пра, сказавшая перед смертью в больнице: «
Пра умерла в безвластной библейской нищете, поэтому речь точно шла не о спрятанных сокровищах или тайных счетах.
В спину рассыпчато ударил «Турецкий марш» Моцарта. Фортепианный парнишка знал свое дело. Россия обслуживала дипломатический корпус по высшему разряду.
Перелесов с давних пор избегал додумывать до конца опасные мысли.
