Проклятые эти мысли были чем-то вроде медленного эпилептического припадка. Прояснение наступало в падучей, в судорогах, в идущей горлом пене, от которой брезгливо шарахались окружающие.
Вот и сейчас он почувствовал приближение прояснения, явление недостающего, завершающего долго складывающуюся картину,
Зачем мне это?
Спускаясь вместе с Грибовым по мраморной, удачно пережившей реставрацию, лестнице (только двухсотлетний мореный дуб на перилах поменяли на какую-то липкую пластмассу), Перелесов точно знал, что не будет ничего выяснять. Но не мог отделаться от ощущения, что в этот московский вечер он, как некогда ранним утром в Синтре, оказался в месте и времени, которые не выбирал. На расстоянии вытянутой руки от запретной флешки с запретным изображением, снятым (якобы) отключенной камерой. И флешка податливо скользит в его сопротивляющуюся дрожащую ладонь.
«Такие страсти, — сказал Грибов, когда вышли на улицу, — хоть конспирологический роман пиши. — И добавил, видя, что Перелесов не проявляет ни малейшего интереса к теме: — И ведь напишет какая-нибудь сволочь, точно напишет!»
«Что толку? — пожал плечами Перелесов. — Все равно никто не поверит».
«Потому и существуем, — повеселел Грибов, — что никто не верит, что такое возможно. Наверное, так всегда было?»
«Возможно. Извини, мне надо в министерство».
«Думаешь, отрицание законов бытия освобождает от ответственности за их действие или — не важно! — бездействие?» — задержал его руку, как утопил в маленькой, но хваткой подушке, Грибов.
«Здесь и сейчас? Или во времени и пространстве?»
«Все имеет обратную силу, — вздохнул Грибов. — Но ты прав, человек слишком ничтожная величина, песчинка. Правда, иногда он застревает в механизме, сбивает хронометр. Щупали по нашей линии твоих пилигримов ребята сорок лет назад насчет Брежнева. Обещали уйти из Афганистана, убрать ракеты из Европы, отпустить всех евреев. Дали понять, что любой другой после него будет хуже. Те включились, Брежнев им тоже нравился. Это сейчас у нас все заточено под бессмертие, сто лабораторий пашут, а в то время… — махнул рукой. — Отставали, хотя это странно при старцах у власти. Вторая мировая держава, ресурсов немерено, все в их руках! О чем еще думать, как не о жизни вечной и беспечной? — задумчиво посмотрел на Перелесова. — Пилигримы гарантировали Брежневу десять лет такой жизни, то есть до девяносто третьего. Прилетал от них человечек, говорил с Брежневым в Завидово на лодке. Не записали, они в последний момент пересели. Егерь, идиот, с другого берега приплыл за кормом для уток. Пилигрим, как положено, завалил с вышки кабана, улетел с мясом, а Брежнев резко передал дело от Андропова Щелкову, был такой министр внутренних дел, его кореш, и все — никаких концов! С Брежневым через медицину работали — давали таблетки, чтобы хорошо спал, а на самом деле, чтобы во сне говорил. Лучшие специалисты слушали его ночной бред. Глухо. Разобрали только, что через сорок лет кто-то появится, кто сможет. Кто? Иисус Христос? Что сможет? Даст людям, как ты говоришь, жизнь вечную и беспечную? С Брежневым через пару месяцев понятно что, а Щелкова Андропов долго мурыжил, но тот ничего не сказал, а как понял, что не отстанут, застрелился».
«Мне пора», — напомнил Перелесов.
«Когда запаивали дело в железную папку, облучали изотопами, — не отреагировал Грибов, — еще раз прошлись по всем, кто с ним в последние дни общался, но мягонько так, без фанатизма. Черненко уже было не вытащить. Громыко пообещали десять лет здоровья, чтобы выдвинул Горбачева, мол, есть у партии такая возможность, для Леонида Ильича готовили, но не успели. Тот что-то слышал, поверил. Да и не поверь он, ничего бы не изменилось. Союз готовили к сдаче, какое бессмертие,
«Знаю. Только это было до моего рождения».
«Да, ты через год родился, — согласился Грибов, — но ты не Иисус Христос, не чудотворец. За тобой присматривали вполглаза, на всякий случай засунули в этот… немецкий филиал колледжа Всех Душ поближе к пилигримам, потом отстали. Решили, что не тот у тебя масштаб, чтобы перевернуть мир, грохнуть его, как кубок об пол. Иван Карамазов, кажется, собирался, да? Да и не было тогда в работе системности, рвали на куски, что осталось от СССР. Ошибка. Я бы тебя все время держал под микроскопом. Столько лет крутишься где… не надо. Но что сейчас говорить? Сейчас отступать некуда, позади Москва. Ты был последним, кто с ней говорил в ЦКБ… двадцать лет три месяца и девятнадцать дней назад. Для времени и пространства сущий миг, но, сам понимаешь, закон бытия — это закон обратной силы. Догонит и спросит. Не ответишь — убьет. Ничего личного, закон есть закон».
