— Когда он испытал на ней эти свои, как вы выразились, господин министр, волны, она была беременной, хотя, возможно, сама этого и не знала. Я поздравляю вас с сыном, господин министр!
— Хорошо, — спокойно, как учил господин Герхард реагировать на то, чего не могло быть, но что по какой-то причине произошло, не теряя головы и не впадая в панику, произнес Перелесов, опять же, как учил господин Герхард, перенацеливая
— Моя карта в этом раскладе невысока. Я всего лишь вырастила и воспитала вашего сына, господин министр.
— Она вам его отдала?
— Она умерла. В поселке с милым названием Соловецкий не было роддома, а только медпункт. Пытались вызвать вертолет, но он не прилетел. Не было керосина.
— Вы только что сказали, что она в монастыре!
— На монастырском кладбище на острове в Белом море. Вы меня не дослушали, господин министр. Она бросила все и уехала в монастырь. Ее приняли. Там жил старец, он сказал, что у нее родится… Ладно, не важно. Вы ведь атеист, господин министр?
— Скорее агностик, но это не имеет значения, — ответил Перелесов. — Я точно не святой Иосиф, а она не Дева Мария. Немедленно с ним свяжитесь, передайте отцовский наказ. Пусть готовит генераторы. Другого шанса реорганизовать
— Задерем подол матушке-России, — попыталась выскользнуть из-под рук Перелесова Анна Петровна, но он держал крепко.
— Последний вопрос, — посмотрел ей в глаза. Никогда еще ее лицо — чистое, ухоженное, но в сеточках морщин под глазами и усталыми уголками губ не было перед ним так близко. — Тогда в бане… Что это было?
— Должны же были мы с вами хоть на мгновение ощутить себя семьей, господин министр, — и не подумала стыдливо зардеться, опустить взгляд долу Анна Петровна. — И у меня… тоже последний вопрос, — гибко вывернулась из объятий Перелесова. — Зачем вам это? Вы же ненавидите… — не договорила.
— Россию, — вздохнул Перелесов. — Так бывает, Анна Петровна. Ненавидеть Россию — старая исконно русская традиция. Высшая, но не последняя стадия этой ненависти — любовь. Правда, до нее поднимаются немногие. Моя биологическая волна уродлива, но это моя волна. Думаете, Ленин и Сталин не любили Россию, а Гитлер — Германию? Любили, но не могли отпустить на волю, потому что не знали, будут ли тогда нужны им? Вы правы, я не пожалел несчастную Элю. Сейчас я хочу пожалеть за нее Россию. Я хочу опустить ей подол, отпустить на волю. Я ничего от нее не прошу и не требую. Пусть впервые за тысячу лет живет как хочет и как знает. Жду вашего звонка! — вернулся в кабинет, надел плащ, направился к лифту через комнату отдыха.
— А какая стадия ненависти, или любви, вы меня запутали, господин министр, последняя? — догнал его вопрос секретарши.
— Смерть, — ответил, не оборачиваясь, Перелесов.
Секретный с бегающими красными точками телефон Грибова задергался у Перелесова в кармане на полпути к «Молоту».
— Не торопись, — услышал он довольный голос экономического чекиста, — а еще лучше немедленно разворачивайся: обедненный уран — штука вредная.
— Какой еще уран? — не понял, точнее, понял, но наотрез отказался поверить, Перелесов.
— Достали этого маньяка, — продолжил Грибов, — бесшумной глубинной минибомбой — знаешь, сколько миллиардов на нее угрохали? Протыкает на километр, как шило, все испаряется, а главное, никаких следов. И раньше пытались, но он каждый раз сбивал у спутников наводку синим лучом. Только сегодня удалось. Ребята уже сделали замеры — под «Молотом» до самого центра Земли жизни нет. Но я, собственно, по другому поводу. Сразу после инаугурации и молебна назначено совещание. Ты должен быть.
— А кто еще? — ткнул в плечо водителя, велел знаком разворачиваться Перелесов.
— Он, я, ты и Линдон, — ответил Грибов. — Больше никого. Новое политбюро.
— О чем будем говорить? — поинтересовался Перелесов.
— Да все о том же, — хмыкнул Грибов, — что нам делать с Россией?
