Новый вор полностью

Она только что вернулась из Лондона, где на официальном, посвященном борьбе с нищетой в странах третьего мира приеме ее неудачно сфотографировали в бриллиантах, стоимость которых была больше ее официальной зарплаты за сто пятьдесят девять с половиной, как подсчитали недоброжелательные репортеры, лет. На вырученные от продажи ее бриллиантов средства племена королевства Лесото в Южной Африке могли бы усиленно питаться до предсказанного Нострадамусом конца света в 2047 году. Фотографии попали в Интернет и газеты. Их публиковали рядом с информацией о голодных обмороках детей в провинциальных школах России. Вицепремьерше пришлось обратиться с личным письмом к президенту, содержание которого тоже сделалось известным. Россия — средоточие всего природного, истинного, святого, писала она, якутские алмазы — наша гордость. Если бы я появилась в Вестминстерском дворце в дешевой бижутерии, я бы унизила свою Родину, дала повод к насмешкам ее врагам. Россия по государственной линии выделила средств на борьбу с голодом и нищетой в странах третьего мира больше, чем США, Евросоюз, Китай и Япония вместе взятые! Как еще я, женщина, государственная служащая, могла защитить честь и достоинство своей страны?

Президент пока молчал, и это беспокоило вицепремьершу.

Пошли дальше по повестке, даже не поставив вопрос по урокам труда на голосование, настолько он показался участникам совещания техническим.

Как наш секс, посмотрел в строгое, исполненное служебной ответственности лицо девчонки Перелесов. Она бы точно не явилась во дворец к британской королеве на благотворительный прием в бриллиантах. Страсть к драгоценностям, как-то заметила она, это разновидность умственной и социальной отсталости.

Перелесов не сомневался, что она доведет дело бесполого обучения в российских школах до конца. В качестве следующего шага выпускница колледжа Всех Душ планировала ввести психологическое тестирование младшеклассников на предмет осознания ими собственного пола с последующей постановкой будущих трансгендеров на учет в службу опеки во избежание эксцессов со стороны родителей в случае их скрытого или явного противодействия свободной воле ребенка. Перелесову уже виделась крепкая статья в Уголовном кодексе за подобное противодействие: штраф, лишение родительских прав, срок!

«В Пушкинском музее выставка Вермеера, — прислала на смартфон Перелесову сообщение девчонка, — а в 19.00 в Консерватории (Большой зал) орган (Бах, Рейнкен, Палестрина, Фрескобальде, Гендель). Можем успеть туда и туда».

Странно, подумал Перелесов, прикидывая, как бы пораньше смыться с совещания, почему она зовет меня на Вермеера и орган, а не на культовый, как писали в газетах и говорили по радио, спектакль «Ромео и Джульетта». Его поставил модный режиссер, недавно победительно вырвавшийся из-под домашнего ареста, назначенного ему за воровство бюджетных денег, причем не на театральной сцене, а в самом большом — в Государственном Кремлевском дворце — подвальном туалете, где по ходу постановки (без разделения по гендерному признаку) справляли нужду артисты и зрители.

Перелесов пришел к выводу, что это какой-то фантомный рефлекс. Разрушение жизни имело свою логику. Эта логика требовала ума. Но ум, даже включая такую его разновидность, как быстроум, не мог жить одним лишь разрушением, точнее, искусством самоуничтожения. Так эсэсовцы в концлагерях, роняя слезы, слушали классическую музыку в исполнении музыкантов в полосатых робах с желтыми шестиконечными звездами на груди. Некоторым из них они даже оттягивали свидание с газовой камерой.

«Любишь не только техническую культуру?» — написал Перелесов девчонке.

«Надо пользоваться, пока есть возможность», — рассудительно ответила та.

«Не могу, дела!» — написал Перелесов.

«Какие?» — поинтересовалась девчонка, видимо полагавшая, что главное свое дело на сегодня он уже сделал.

«Собираюсь изменить мир», — честно признался Перелесов.

«Не смею мешать», — приветливо, но холодно, как на идиота, с которым для пользы дела иногда приходится иметь технический секс, посмотрела на него девчонка.

Конечно же, он ни секунды не верил, что единожды (с ним) разлучившая колени на слепой псковской турбазе Анна Петровна — мать Максима Авдотьева.

Банная фраза «Он тоже любил тебя» отправила Перелесова в прошлое, причем не просто исчезающе догорающее в настоящем, как положено по закону памяти, но протягивающее к шее Перелесова пылающие руки. Он подумал, что это божественное, от которого не уклониться и не спрятаться, объятие.