«А куда надо направить?» — Перелесову показалось, что крохотный твердый жучок каким-то образом проник ему в ботинок и теперь ползает там, покусывая сквозь носок.
«Биологические законы едины для всего живого, иначе как бы Бог всем управлял?» — Авдотьев, похоже, одновременно разговаривал с Перелесовым и с кем-то еще — невидимым и всезнающим.
«А он, — вдавил пятку в землю Перелесов, — точно всем управляет?»
«Играет на волнах, как на струнах, — сказал (кому?) Авдотьев. — Бог — композитор, мир — его мелодия».
«А ты, стало быть, — покосился на друга Перелесов, — музыкальный критик?»
«Мне, как Менделееву, — не стал отвечать на глупый вопрос Авдотьев, — вчера приснилась периодическая таблица биологических волновых колебаний живых существ. Осталось заполнить клетки параметрами частот и переделать генератор. Казалось бы, люди — один биологический вид, размножаются одинаково, но биоволны у разных рас и народов разные».
«Что русскому хорошо, то немцу смерть!» — вставил лыко в строку Перелесов.
«Это точно, — согласился Авдотьев, — если учесть, что биоволны имеют обратную силу во времени и пространстве. Они как ноты, только живые, постоянно звучащие. Гармония внутри хаоса. Мелодию можно услышать и вытащить, как нить из спутанного клубка. Народы — инструменты. Можно взять и настроить современных толерантных и мультикультурных немцев, как аккордеон, на музыку тысяча девятьсот тридцать девятого года. А русских… даже не знаю. На время Разина, Пугачева, на семнадцатый год? Можно, конечно, попробовать на сорок пятый, но…»
«Красное или белое?» — спросил Перелесов.
Они уже вошли в избавившийся от прежней («Мясо. Рыба») вони бывший гастроном. Теперь он назывался «Убон», в нем хозяйничали кавказцы. Перелесов тогда еще подумал, что вонь в отделе «Мясо. Рыба» была компенсацией за относительную доступность этих многократно подорожавших, но зато переставших вонять пищевых продуктов. «Уважаемый, — как-то поинтересовался он у орлино осматривающего зал охранника, — что означает слово «Убон»?» «По-нашему это еда, — снисходительно-презрительно объяснил тот, — какую едят разные… ну, не все». «А кто не ест?» — заинтересовался Перелесов. «Мы не едим!» — повернулся к нему спиной охранник, давая понять, что разговор окончен.
«Нужен новый генератор малой, на уровне погрешности, мощности, — продолжил разговор с невидимым и всезнающим собеседником Авдотьев, — чтобы испытать на каком-нибудь живом человечке, а потом… Готовься!» — хлопнул по плечу Перелесова.
«На мне будешь испытывать?» — испугался Перелесов, почему-то вспомнив сиреневый с выпиленным животом и пустым черепом манекен.
«Не хочешь? — удивился Авдотьев. — Я бы сделал из тебя совершенного человека, какого хотел изобразить Гоголь во втором томе «Мертвых душ».
«Он сжег второй том, — вспомнил Перелесов уроки литературы, — вместе с совершенным человеком. — Попробуй на Эле!» — вдруг вырвалось у него.
«Почему на Эле?» — спросил Авдотьев.
«Не знаю! — схватил с полки сразу две бутылки Перелесов. — Потому что ее… не жалко! Ей хуже не будет, точно!»
— Зачем все это? — спросил Перелесов у Анны Петровны, вернувшись из Большого театра. — Чего он хочет?
— Он? — Анна Петровна дисциплинированно поднялась из-за стола, как делала всегда, когда Перелесов входил в приемную. — Или вы?
— Виорель, «Молот», синий луч, — перечислил Перелесов, — всероссийский молебен с медведями и кабанами, дирижабли, бессмертие, генератор, способный перенастроить душу народа. Это авантюра, Анна Петровна, зачем мне в этом участвовать?
— Вы не просто в этом участвуете, — ответила секретарша. — Вы — режиссер-постановщик этой пьесы.
— Однажды, — вспомнил Перелесов, — мой отец ставил «Горе от ума» Грибоедова как «Ум на горе», или «Горе уму», точно не помню. У нашей пьесы два режиссера. Мы идем встречными курсами. От «
— Хуже — всегда может, — возразила секретарша, — это неисчерпаемая величина.
— Когда я смогу с ним встретиться?
— Вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить, — развела руками Анна Петровна.
— Потому что вы не его мать! — резко сказал Перелесов.
— Я не его мать, — согласилась Анна Петровна, — и, кстати, я вам этого никогда не говорила. Его мать… В свое время вы ее не пожалели, господин министр.
— Где она?
— В монастыре на острове в Белом море. Она…
— Значит, Авдотьев испытал эти свои волны на ней, превратил ее в совершенного человека? — перебил Перелесов. — Он никогда бы этого не сделал без ее согласия.
— Он сделал это с ее согласия.
— А потом она родила ему сына. — Перелесов вдруг ясно, как в цветном сне, увидел Элю, выпрыгивающую из кабины фуры. Юбка на ней взлетела вверх, как парашют, открыв до трусов длинные белые ноги. Но Эля не опустилась на землю, а продолжала лететь вниз, едва заметно перебирая в воздухе ногами. — Странно, — пожал плечами Перелесов, — он никогда мне не говорил, что она ему нравится.
