Новый вор полностью

Перелесов недавно перечитывал Аркадия Гайдара. Ему нравился этот писатель. Он был безжалостен к врагам революции, по ночам ему снились убитые им (контрреволюционные) дети, и он, стоя перед зеркалом в ванной, резал себя бритвой. А потом, выйдя из лечебницы, писал для детей о детях с удивительной душевной теплотой и любовью. Про сына Аркадия Гайдара Перелесов мало что знал, а вот внуком, в два года располосовавшим, отправившим на помойку вторую (СССР) экономику тогдашнего мира, искренне восхищался. Это был поистине ленинско-солженицынский, топориный замах. Внук Аркадия Гайдара, не важно — снился ему или нет убитый «Молот», расплющенный под обломками рухнувшей кровли на Байконуре космический челнок «Буран», канувший в Лету «ЗИЛ», где некогда в заводской театральной студии страдал от творческой несвободы отец Перелесова, стоил сотен Грибовых, пытавшихся сейчас что-то сложить из гайдаровских экономических щепок. Вот как надо любить наше будущее — детей, и наше все — Россию, с теплотой думал о деде-писателе и внуке-экономисте Перелесов.

В одном из рассказов великого деда он наткнулся на слово костровые. Так, оказывается, назывались ответственные за разведение ритуального вечернего костра пионеры. «Взвейтесь кострами синие ночи», — Перелесов еще не успел забыть славную песню.

Вычислив местонахождение Максима по синему лучу на «Молоте», хотя неизвестно было, кто кого вычислил, Перелесов понял, что определен Божественным Провидением в костровые. У Гайдара они собирали сухие ветки, формировали скелет костра и, видимо, имели преимущественное право на спички. Перелесов такого права на спички не имел и скелет костра пока представлял слабо.

Конечно же, он (уже без охранника и служебной машины) побывал в дальнем застекленном цехе на «Молоте», но, естественно, никаких следов Максима не обнаружил. Он, впрочем, особо и не надеялся. Где материальные следы — там Грибов, конкурирующий костровой при государственных спичках. Он же, Перелесов, там, где синие ночи, точнее, взвивающиеся в космос синие лучи.

Грибов ходил с телефоном, который было невозможно прослушать, гордо ездил на седьмом по счету, начиная от президентского, отечественном лимузине, строил Городскую крепость.

Перелесов — собирался грохнуть, как Иван Карамазов, кубок об пол, опрокинуть, как спятивший гроссмейстер, все шахматные доски на сеансе одновременной игры, чтобы начать другую, никому кроме него не известную игру. Ему уже виделась в безоблачном российском пограничном небе армада яйценосных дирижаблей (новых шахматных фигур), несущих не грибовскую крепостную, не линдонскую расчлененную, а его, Перелесова, благую весть!

…После бани на слепой турбазе Анна Петровна, не дожидаясь его, ушла по заиндевевшей траве в свой номер. У Перелесова и мысли не возникло поскрестись к ней ночью, чтобы продолжить. Спетая в лунной банной темноте песня состояла из единственного без припева куплета.

Из кустов черной тучей выломился Верден, повалил Перелесова на крыльцо, дружественно обмазав ему щеку слюнями и чем-то неистребимо вонючим. Василич упорно кормил пса варевом из перловки с петушиными головами с близлежащей бройлерной фабрики и свиными потрохами с немецкого свинокомплекса. Перелесов однажды поинтересовался судьбой недешевого сухого собачьего корма, который он привозил на базу. Василич угрюмо отвел его в лодочный сарай, показал запечатанные мешки. «Я

не буду кормить пса этой дрянью, пусть ест вонючее, но натуральное». «Тогда продай кому-нибудь», — посоветовал Перелесов. «Да кто же это здесь купит? — изумился Василич. — Сколько, Леснович, говоришь, платил за мешок?»

Перелесов задержался на крыльце с радостно привалившимся к нему Верденом. Ему казалось, что примятая секретаршей трава расправляется, оживает под звездным небом. Он, подобно средневековому звездочету в остроконечном колпаке, всматривался в бесконечную Вселенную, пытаясь по наитию определить, какие звезды живые, а какие давно умерли и испускают мертвый свет. А вдруг, мелькнула странная мысль, они все мертвы и я вижу скелет Вселенной… А внизу и вокруг, взгляд, оттолкнувшись от лунного озера в камышах, вернулся на серебрящуюся в инее траву, скелет России?

…Он как будто вновь оказался на склоне набережной Москвы-реки, напротив Дома международной торговли и Трехгорной мануфактуры (изгибистых, как выпрыгнувшие из воды рыбы, небоскребов Москва-Сити тогда не было и в помине), где Авдотьев испытывал прибор, мобилизующий жуков посредством генератора биологических, так он их называл, волновых колебаний.

«Эти волны — швы, удерживающие, сшивающие мир, — объяснил Авдотьев, когда они, стряхнув с одежды жуков, поднялись наверх и направились (куда же еще?) в гастроном за вином. — Их можно укрепить, почистить, направить куда надо, а можно ослабить, распустить, и все покатится… — огорченно махнул рукой. — Как сейчас».